– До свидания, Анжелика Андреевна, – звонко воскликнула Женечка. – Спасибо. До следующего урока.
Я пробормотала что-то невразумительное и ушла в ванную.
– О чем это ты так срочно хотела поговорить, Белка?
– Разумеется, об истории, – сказала я. – А что, с тобой теперь можно поговорить еще о чем-нибудь?
– Вполне. Попробуй.
– Я лучше не буду пробовать, чтобы потом не разочаровываться. Сейчас я расскажу тебе историю, похожую на приключенческий роман. Но тем не менее она произошла и происходит на самом деле… А ты мне скажешь все, что ты об этом думаешь… Несколько лет назад на берегу Белого моря жил самый настоящий мальчик-маугли. Когда-то его звали Кешкой, но сам он давно забыл об этом…
…
Где-то в последней трети рассказа Олег вскочил с дивана и забегал по комнате, вцепившись руками в волосы и напоминая несколько увеличенного в размерах ученого из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». Приключенческая, лирическая и естественно-научная часть кешкиной истории, как и следовало ожидать, не произвели на него никакого впечатления.
– Крест Евфросинии Полоцкой! В руках каких-то богомольных воров и слабоумных мальчиков! – громко восклицал Олег. – Это же с ума сойти можно! Дикость! Надо немедленно…
– Никто не знает, в чьих руках крест сейчас, – уточнила я. – Скорее всего по прежнему ни в чьих, ибо утаить такую находку весьма трудно. После того, как крест пропал из оккупированного немцами Могилева, его никто и никогда не видел. Но мальчик Кешка с его уснувшей памятью – это потенциальный живой ключ к кресту.
– Вот что, – подумав, заявил Олег. – Твои папки пропали неизвестно куда и быстро найти их вряд ли удастся. Промедление же в этом деле смерти подобно. Так что вы со своей Ленкой пока гадайте, куда мог подеваться мальчик, и старайтесь отыскать его следы, а я немедленно иду в архивы, попытаюсь найти какие-нибудь подробности об исчезновении креста…
– Тебя не пустят в архив. Ты – гражданин Мексики, иностранец.
– У меня двойное гражданство. К тому же у вас сейчас абсолютно все можно сделать за деньги. Слава Богу, валюта у меня еще есть.
– «У вас…?» – переспросила я. Олег меня не услышал.
– Позвоню коллегам в Могилев, в Москву, в Полоцк, в Германию, наконец, – бормотал он себе под нос. – Если я только заикнусь, что есть след креста Евфросинии, все европейские историки землю носом рыть станут…
– Ты понял, что этим же вопросом с недавних пор интересуется ФСБ?
– Понял, конечно. Неплохо было бы с этим твоим Вадимом встретиться…
– Зачем?! – изумилась я.
– Как зачем?! – в свою очередь удивился Олег. – Обменяться информацией.
«Неужели Мексика настолько демократическая страна?» – подумала я, но вслух ничего не сказала.
Предупреждение, которое оставил мастер Богша, изготовивший крест:
« А кто же осмелится на такое (вынести, украсть или продать крест из Полоцкого Софийского собора – прим. авт.)… либо князь, либо епископ, либо игуменья, либо другой какой человек, да будет на нем это проклятие.»
После Октябрьской революции реликвия была вынесена из собора, хранилась в финотделах, в музейных запасниках, в кабинетах служащих НКВД. Перед самой войной оказалась в бронированной комнате-сейфе Могилевского обкома партии. В эти годы город Могилев готовился стать столицей Белоруссии вместо Минска, и в него свозились ценности из многих церквей и музеев республики.
Началась война.
Существует официальная (германская) версия пропажи креста, откровенно похожая на легенду.
По уже оккупированному фашистами Могилеву мимо бывшего обкома партии прогуливался немецкий офицер. Лучи заходящего солнца под каким-то особым углом легли на зарешеченное окно здания, вызвав волнующее изумрудное сияние.
Офицер забил тревогу. После недолгих поисков комнату обнаружили, бронированную дверь вскрыли. И тогда перед глазами служащих печально известной команды Розенберга (Немецкие специалисты, историки и искусствоведы, прекрасно разбиравшиеся в подлинной стоимости произведений искусства. Во время войны они описывали и вагонами вывозили ценности из России – прим. авт.) вдруг возник клад, о котором они и помыслить не могли. Даже по приблизительной описи (точной нет до сих пор) здесь, помимо креста Ефросинии, находилась коллекция икон XVII-XVIII веков, золотой крест и символические серебряные ключи, подаренные Могилеву Екатериной Второй, серебряная булава Сигизмунда Ш, золотые и серебряные кубки, которыми пользовались Петр Великий и царь Алексей Михайлович, золотые пластины, огромная (до 10 тыс. наименований) коллекция золотых и серебряных монет, предметы быта Александра Македонского и даже коллекция золотых украшений из раскопок Помпеи.
Розенберговцы переписали ценности и вывезли их в Германию.
После войны в Германии и нигде в мире ценности из Могилевского сейфа так и не появились.
После окончания холодной войны белорусские искуствоведы пытались отыскать следы креста в США, в частных коллекциях, в том числе и в коллекции Моргана, где, как долго считалось и покоится реликвия. Вернулись ни с чем. След креста Ефросинии обнаружен не был. Сокровища как сквозь землю провалились. Ни один из шедевров «могилевского сбора» так и не появился ни на западных аукционах, ни в государственных или частных каталогах.
Вторая версия. Советская.
Сокровища успели-таки вывезти из осажденного немцами Могилева. В пользу этой версии говорит то, что, согласно сведениям очевидцев и участников событий, обком партии эвакуировали в первую очередь. Вывезли все, до последней скрепки, и оставили фрицам несметные сокровища?!
Кроме того, о состоявшейся эвакуации сообщает и ушедший в Могилевское ополчение Иван Никулин, бывший директор Могилевского краеведческого музея.
Согласно этой версии машина с содержимым сейфа выехала из Могилева под охраной сотрудников НКГБ 13 июля 1941 года и через Горки, Смоленск, Можайск двинулась на Москву.
Однако и в Москве могилевские ценности после войны не обнаружились.
Интерпол никаких сведений о кресте Ефросинии и послевоенном местонахождении предметов из «могилевского сбора» не имеет. Искусствоведы Германии сами дорого дали бы за подобные сведения. В архивах Розенберга следов сейфа с сокровищами тоже не отыскалось.
Глава 18
Олег только что по потолку не бегал.
Мне казалось, что, узнав про крест Евфросинии, он про нас с Антониной позабыл начисто. Я жалела, что рассказала ему про сокровища. Тем более, что к Кешкиной судьбе он по-прежнему оставался равнодушен.
«Скорее всего, мальчика уже нет в живых. Носители таких тайн, увы, не живут долго. Никаких проклятий не надо – простая психологическая закономерность. Прекрасно описана у Киплинга – в притче про королевский анкас…»
И не следа эмоций. Не то что в тех случаях, когда говорили про крест, иконы, золото Александра…
Я думала иначе. Кешка – как раз киплинговский Маугли, который не имеет общепринятых мотиваций. Маугли выжил в истории с анкасом. Значит, и у Кешки есть шанс.
Когда мы с Ленкой и Олегом собирались вместе, каждый говорил о своем. Антонина утверждала, что наши беседы похожи на разговоры в палате сумасшедшего дома. Интересно, откуда она знает, что там происходит? Чехова она не читала – за это я могу поручиться.
Во время очередного коллективного бдения Ленка родила умную мысль. Надо найти тренера восточных единоборств Виталия, у которого Кешка учился. В трудную минуту мальчик мог обратиться к нему за советом.
– Вот и ищи, – тут же согласился Олег.
– Но, если найдем, наверное, говорить с ним надо не менту, и не женщине, – предположила я.
– Ну, спасибо, подруга, – сказала Ленка.
– Я поговорю, – рассеянно подтвердил Олег и быстро куда-то ушел, не забыв галантно предложить Ленке пальто (она тоже торопилась забрать Леночку из детского сада).
Антонина явилась из школы непонятно возбужденная, дальше обычного швыряла вещи при раздевании, обедая, опрокинула не одну, как обычно, а целых две чашки, а под конец еще смела полой расстегнутой рубашки вилку, которая только благодаря моей неплохой реакции не вонзилась мне в ногу. Все это время из-под челки в мою сторону тревожно посверкивал серо-голубой глаз.
– Ну что, – обреченно поинтересовалась я. – Разумеется, сразу и на всю жизнь. Но в кого?
– Вот! – с готовностью завопила Антонина. – Ты вечно думаешь, что ты все про всех знаешь! И всех насквозь видишь. И наши учителя такие же. А как на самом деле, им дела никакого нет, потому что как же – и так все ясно!
– И как же на самом деле? – послушно переспросила я.
– А вот ты мне всегда говорила, чтоб я делом занялась, – тут же остыла и лукаво прищурилась дочь. Экзальтация – вообще не ее конек. Иногда мне кажется, что пресловутый подростковый кризис она не столько переживает, сколько изображает. Многия знания – многия печали. – Вот я теперь и буду заниматься.
– Чем же, позвольте узнать? – если честно, больше всего меня интересовало, не чем именно будет заниматься моя самоопределяющаяся дочь, а сколько это будет стоить. Сознавать этот факт было горько. Но сколько там процентов населения России, согласно последним социологическим выкладкам, меня понимают?… – Только бы не большой теннис и не бальные танцы, – загадала я. – С этим придется сразу послать. Обо всем остальном можно подумать.
– Я теперь буду природу охранять – вот! – и сразу же, не дожидаясь моей реакции, по-подростковому ощетинилась. – А что – благородное, между прочим, дело!
– Прекрасно, – сразу же согласилась я. – Начни, пожалуйста, с моих нервов. Они, в некотором роде, тоже часть природы.
– Ну вот, – пригорюнилась Антонина. – Вечно ты все опошлишь…