Терпения Валику было не занимать. Было в нем что-то от первобытного кроманьонца, охотника, наделенного бесконечным терпением выслеживать добычу и сидеть в засаде, несмотря на жару, дождь или холод. Терпения, от которого зависела сама жизнь: не спугнуть добычу, не выдать себя ничем — ни шорохом, ни дыханием, ни запахом, слиться с листвой, травой, землей, корнями; затаиться, замереть, превратиться в собственную тень, бестелесную и невесомую. Даже тяжело дать определение этому качеству, что это — следствие более грубой, первобытной душевной организации или это настоящий талант, гений, к вершинам которого поднимаются лишь единицы. Если бы Валентина спросили об этом, он бы, вероятно, удивился. Терпение было таким же его неотъемлемым качеством, как умение дышать или говорить. Умение говорить — талант? А дышать?
Над головой с тихим звоном вилась мошкара, садилась на лоб, щеки. Валентин не обращал на нее внимания. Со стороны переката доносился шум бегущей воды, какие-то всплески, что-то вроде искаженного кваканья: то ли протяжное скрежетание, то ли всхлипы. Ветер доносил запах речной сырости. Ничто не предвещало той ужасной сцены, которую Валентин увидел в своем будущем. Или все это, действительно, был только бред? Да нет. Вот это место — наяву, то самое, что он видел на Земле.
Солнце скрылось в набежавших тучах. Начал накрапывать дождь. Ожидание подходило к концу. Вот-вот хлынет ливень, а потом…
Убежище у Валентина было идеальное. Вряд ли он сейчас мог бы ясно описать свое состояние. Сказать, что у него быстрее забилось сердце, все напряглось внутри — нет, не то. А между тем эмоции в подлунном мире не настолько утонченны, чтобы нельзя было подобрать никаких аналогий. Что общего между готовым распуститься цветком и снайпером, поймавшим цель в перекрестие прицела? Или куколкой, превращающейся в бабочку, и физиком на пороге открытия? Предчувствие того, что через мгновение события примут необратимый характер. И произойдет это по твоей воле. Есть в этом мгновении скрытый пафос, беззвучный восторг, плохо осознаваемый в череде убегающих секунд, и только оглянувшись через некоторое время, мы вдруг ясно видим, что стояли в тот момент на вершине, откуда могли выбрать любой путь; но так или иначе предстоит нам теперь дорога вниз, в долину, к обычным людям и мирской суете.
Дождь начал быстро усиливаться. Лесные шумы неожиданно смолкли, шум падающих капель слился в один сплошной фон, полыхнула молния почти одновременно с громовым раскатом, и Валентин увидел то, что ожидал и одновременно боялся увидеть, — смерть в виде огромного змеевидного тела, прорезающего наискось подлесок от песчаного откоса к выпирающим слева валунам. А следом за ним — еще одну смерть. Двигались они невероятно быстро и почти бесшумно, словно скользили над травой две струящиеся змеевидные твари в волнообразном веере мелькающих бесчисленных ног. Настоящая смерть — стремительная, бесшумная, воплощенная в два кошмарных образа. Треугольные асимметричные морды, покрытые удлиненными роговыми пластинами, как у трицератопса, оскаленные пасти, глаза без зрачков в обрамлении складчатых век. Две смерти: смерть-самец и смерть-самка в любовном экстазе.
Это был именно тот единственный вариант, который позволял Валентину уцелеть. Тяжело сказать, как эти чудовища выслеживали добычу: по звуку, запаху, чувствовали тепло, как змеи, или находили по каким-то скрытым вибрациям. Но, глядя на них, вряд ли кто-то стал бы сомневаться, что это совершенные в своем мире механизмы преследования и убийства. Безобразные в своем совершенстве и совершенные в своем безобразии. Тонны по две весом и, несмотря на это, легкие в движении, почти невесомые, скользящие над землей. Влюбленные. И потому сейчас кроме друг друга ничего не видящие и не слышащие.
Около валунов, поросших мхом, они сплелись в один невообразимый клубок, клыки к клыкам, обхватив мокрые от дождя тела друг друга бесчисленными беспокойными ногами, под струями хлещущего ливня, издавая утробное урчание, покусывая один другого и сплетаясь все тесней и тесней. Даже синеватые раздвоенные языки, словно наделенные самостоятельной жизнью, жадно искали друг друга в пасти, чтобы свиться вместе. В какую-то минуту Валентину показалось, что эта пара исчадий уже не распутается никогда. Они были так близко, что он явственно ощущал их запах. Но хватка чудовищ в конце концов начала ослабевать, невероятный гигантский клубок снова распался на два полосатых тела, и две твари, два исчадия ада, две смерти — самец и самка — бок о бок заскользили прочь, в сторону наплывающего из леса тумана. Две смерти, зачавшие новую жизнь.
Некоторое время Валентин продолжал неподвижно лежать под нависающими корнями. Сердце бешено колотилось около горла. Неужели все уже кончилось? Если б на его месте был Гриша Чумаков, он бы, вероятно, перекрестился. Но Валик не перекрестился, только с трудом разжал челюсти, сведенные мертвой хваткой, как капкан, и сплюнул сквозь зубы горечь. Ливень продолжал хлестать в полную силу. Сколько времени прошло? Две-три минуты? Полчаса? Час? Какая разница, если все уже позади. За грозовыми облаками было непонятно, где находится солнце. Стояла полутьма, изредка прорезаемая вспышками молний. Дождь, не ослабевая, лил как из ведра. Валентин поднялся и, добежав до откоса, начал спускаться к реке, придерживаясь рукой за низкий кустарник.
Дождь кончился почти так же неожиданно, как и начался. Предстояло идти еще около трех часов. Вдоль реки, потом вдоль обрыва… Валик не спешил. И не потому, что надо было беречь силы, просто спешить уже было некуда. О чем он думал? О том, что действительно выбрал единственный возможный вариант для всей пятерки? Теперь уже от него не зависело ничего. Переиграть возможности нет. И неважно, какие силы стоят с той стороны событий, подпирая цепь случайностей. Просто выбор уже сделан. Все.
Не важно?
Никогда Валик ни словом, ни полсловом не проговорился никому ни о Ковельском заповеднике, ни о лесовике. Я думаю, если бы его спросили об этом прямо, например, тот же самый Хазар, Валик бы просто пожал плечами: «Не твое дело». «Так удалось или нет, хотя бы ответь?» — «Не твое дело». — «Так он действительно ведьмак?» — «Я же сказал, не твое дело. Отвяжись, не ясно?» После этого самое лучшее, что можно было сделать, не дожидаясь пояснений, исчезнуть. Потому что обычно Валик не склонен был к разглагольствованиям. Это было не в его природе. Там, где можно было вместо пяти слов обойтись тремя, он обходился двумя или одним. Если он говорил «Отвяжись», затягивать разговор особо не стоило.
За поворотом реки Валентин вышел на широкий пляж и сразу увидел вездеход.
21
Хуже всего одному. И дело даже не в решениях, которые ты должен принимать сам. С этим у него как раз обстояло все нормально. В конце концов, ответственность за решение ложится только на тебя. А это не самое страшное. Но все же Поль покривил душой, когда говорил, что сдавать зачет в одиночку не хуже и не лучше, чем группой. Не знаю. По крайней мере, не на такой планете, как эта. Планета дождя. Мир ливней, гроз, тумана. И отвесных скользких скал.
Насколько легче было бы в связке. В паре. Элементарная подстраховка свела бы риск подъема по вертикали к минимуму. Практически к нулю. А так…
Гриша огляделся. Вокруг в сумеречном полуденном свете, пробивавшемся вместе с моросью сквозь многоярусные кроны к подножию леса, — пятнистый хаос переплетенных лиан, чешуйчатых листьев, покрытые бородатыми наростами мха стволы, под ногами среди корней какие-то осклизлые, совершенно бесформенные грибы. Справа джунгли упирались в почти отвесную стену. Раза в три выше, чем самые высокие деревья. Метров сто сорок — сто пятьдесят высотой. Гриша Чумаков шел вдоль нее больше двух часов. Время от времени он подходил к ней вплотную, но там идти было значительно тяжелее. И опасней. У подножия было полно осыпавшихся камней размером от крупного гравия до валунов весом никак не меньше тридцати тони. Ноги скользили между острых граней, покрытых во многих местах слоем плесени, почти как водорослями в полосе прибоя. Один раз он неудачно поставил ногу, и стопа, как в тиски, угодила в узкую щель между двумя каменными обломками. В течение секунды Гриша балансировал, стараясь сохранить центр тяжести, и если бы это ему не удалось… Хрум! В цепи неудач эта могла бы оказаться последней.
Сколько он себя помнил, среди сверстников ни у кого так часто не случались травмы ног, как у него. Ноги были его слабым местом. С детства. Несмотря на тренировки и футбол. Буквально проклятьем. Бесконечные занозы, которые постоянно норовили нагноиться, потертости, удар вместо мяча в подошву бутсы защитника и как результат — слезший ноготь на большом пальце — это случалось каждое лето. В прошлом году — вывих коленной чашечки. Трижды без видимых на то причин его за ноги кусали животные, одним из них была змея — не кобра, слава богу, так — среднеазиатский леопардовый полоз, но тоже достаточно неприятно; а другим — огромная самка паука-птицееда. А в позапрошлом году его ни с того ни с сего цапнул сквозь штанину молодой самец дикобраза, да так сильно, что Гриша едва сумел остановить кровь. Чем ему не понравилась Гришина нога, не смог ответить даже егерь заповедника. «Запах твой, что ли, ему пришелся не по душе», — пожал он широченными плечами в ответ на Гришин вопрос. — «Спариваются они сейчас — как бы извиняясь, пояснил он. — Нервные стали».
Да, если существует равновесие в мире, то Гришины ноги его явно нарушали. Это Гриша Чумаков понял уже давно. Блестящая сногсшибательная карьера суперпрофессионала Косморазведки, о которой он бредил в детстве, едва научившись ходить на горшок, становилась недостижимой мечтой. И вовсе не потому, что Гришу воспитали в неге и холе. Совсем наоборот! Он опережал многих не только в математике и логике, но и демонстрировал превосходные результаты в ориентировании, плавании, пилотировании. В рукопашной схватке это был гибкий, как хлыст, непредсказуемый соперник. Зачетное время, показанное Гришей во время двадцатикилометрового кросса на втором курсе, вошло в десятку лучших результатов за всю историю Днепропетровской Астрошколы. И, тем не менее, даже в самые счастливые дни в своей жизни он не был уверен, что ноги его не подведут: не подвернется в критический момент лодыжка или не соскочит вдруг коленная чашечка.