«Извините, курсант, я не мог вас слышать в офицерском клубе в Дананге? Нет? Странно…»
Я уже не помню дословно всех перипетий, заканчивалась баллада приблизительно так:
Вижу в небе белую черту,
Мой «Фантом» теряет высоту.
Катапульта — вот спасенье
И на стропах натяженье,
Сердце в пятки:
В штопор я иду.
Где-то там вдали родной Техас,
Дома ждут меня отец и мать.
Мой «Фантом» взорвался быстро
В небе голубом и чистом,
Мне теперь их больше не видать!
— Ну, как? — Валентин обвел нашу команду взглядом.
Несколько секунд мы молчали. Надо сказать, что прозвучавшая ария как нельзя более соответствовала характеру Валентина.
— Юмор у тебя, Валик, как бы это помягче выразиться, совершенно кладбищенский, — наконец сказал Юра.
— Ну на, на! — Валентин протянул ему гитару. — Пойте свои детские песни.
— Чего нам не хватает, джентльмены, для полного счастья, так это женского общества, — сказал Алексей, принимая гитару.
Мне показалось, что вот сейчас разговор окончательно перейдет на легкие и необязательные темы, благо атмосфера к тому располагала: съеденный вкусный ужин, рассеянный свет над бильярдным столом, пальцы, задумчиво перебирающие струны гитары, — общая атмосфера какой-то ленивой расслабленности, что наступает обычно после удачно выполненной работы, когда из мышц уже успел выветриться адреналин, но еще живы, толкаются в воображении воспоминания о пережитых минутах напряжения и… И? (А почему нет?) Опасности, пусть и не смертельной, но оставшейся уже в безвозвратном вчера.
Но я ошибся. Да и, действительно, куда еще мог бы повернуть наш разговор, как не к той самой одиозной теме зачета? Казалось, о нем уже было обговорено все. Оказывается, нет. Было в этой теме какое-то неисчерпаемое множество сторон.
— А что такое счастье, по-твоему? — спросил Гриша Чумаков.
Алексей бросил настраивать гитару.
— Ну, на этот вопрос я могу ответить более или менее точно.
Валентин подхватил кий и начал обходить бильярдный стол, пригибаясь и оценивая расположение шаров на зеленом сукне. Походка у Валика, несмотря на без малого двухметровый рост, как у кота: закрой глаза — и в жизни не догадаешься, что он подошел и стоит рядом с тобой.
Алексей подвигал бровями:
— Счастье — это гармония.
— Ого, — присвистнул Валентин.
— Каков вопрос, таков и ответ, — сказал Юра Заяц.
— Понятие счастья можно выразить формулой, — сказал Гриша.
Валентин хлестким ударом загнал шар в лузу.
— Я алгеброй гармонию проверил, кажется, так? Или постиг?
— Зря смеетесь.
— Ну, извини. — Валентин оперся на кий. — Так что там за формула?
Гриша обвел наши лица взглядом. Никто не улыбался. Глаза смотрели серьезно, ни у кого не вздрагивали уголки губ. Гриша Чумаков прокашлялся:
— Формула предельно простая: счастье — это максимум эмоций в единицу времени. Все.
— «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», — сказал Юра Заяц.
— Погоди, — сказал я, — эмоции могут быть как положительными, так и отрицательными. Максимум отрицательных эмоций никак не может составить счастье.
— Могу поколебать твою уверенность, — заявил Гриша Чумаков.
— Оч-чень интересно, — пробормотал Алексей, перебирая гитарные струны.
Гриша погладил пальцем переносицу:
— Недавно в одном альманахе я наткнулся на любопытный персонаж из девятнадцатого века — некто Волк Ларсен, моряк, капитан промысловой шхуны.
— В девятнадцатом веке все было другое, — сказал Юра Заяц.
— Темные вы, ребята, — беззлобно констатировал Гриша. — Впрочем, чего от вас ожидать, машин по выживаемости?
Валентин коротко хохотнул.
— Ну и что? — спросил я.
— Да, этот самый Волк, крутой дядька, между прочим, рассуждает о человеческом счастье и несчастье. — Гриша на секунду запнулся. — Так вот, в понимании Волка Ларсена противоположности сходятся. Полнота жизни, а это и будет счастьем, осознается лишь в состоянии крайнего напряжения. Самые яркие минуты в жизни — это оно и есть. Ярость, отчаяние, боль — будут такой же пищей для счастья, как и, скажем, любовь.
— Странная точка зрения, — пожал плечами Алексей.
— Отнюдь.
— Ну, хорошо, — Алексей отставил гитару. — Давай конкретно. Риск, страх, боль, одним словом, зачет по выживаемости чрезвычайно насыщен в единицу времени совсем не положительными эмоциями. Просто об обратном я как-то не слышал.
— Да, — Гриша кивнул. — Если мы его сдадим…
— Переживем, ты хотел сказать, — вставил Алексей.
— …Это и будет счастьем, — сказал Гриша Чумаков. — Типун тебе, Леша, на язык, как говорит моя прабабка.
— Ерунда, — сказал Алексей. — С зачетом это как раз тот вариант, когда крайности не сходятся. Я посмотрю на тебя, что ты запоешь, когда в мезонаторе кончатся консервы и выйдет из строя регенератор воды. Извини меня, Гриша, но от счастья не умирают, а от выпускного зачета вполне можно сыграть в ящик. Зачет — не счастье.
— А мне этот Волк Ларсен понравился, — сказал Валентин. — Что-то в нем есть.
— Очень даже умирают от счастья, — сказал Гриша.
— Ты это серьезно? — спросил Алексей.
— Вполне.
— И ты даже можешь привести пример?
— Могу, — кивнул Гриша. — Александр Филиппович.
У Алексея брови полезли на лоб.
— Какой такой Александр Филиппович?
— Македонский. Он умер на обратном пути из Индийского похода, хотя, казалось бы, он достиг всего, о чем мечтал. Он завоевал весь известный ему мир, большего и пожелать было нельзя. Достигнув всего, он сделал дальнейшую жизнь бессмысленной. И умер.
— Я не знаю, отчего умер Македонский, — сказал Алексей. — Зато я могу предсказать, отчего можем погибнуть мы.
— Уволь, — сказал Гриша Чумаков.
— Ерунда, — сказал Алексей. — И я берусь доказать, что все эти рассуждения не стоят потраченного времени. Иначе ты б не собирался через три года уходить из Косморазведки — вот уж где полнота жизни — в какой-то отдел Глобального Информатория.
— В нашей жизни есть две настоящие трагедии, — медленно сказал Гриша Чумаков. — Первая, когда наши мечты не сбываются. И вторая, гораздо более глубокая и тяжелая трагедия, когда наши мечты все же сбываются. Бернард Шоу. Все.
— Ну ты это брось, — сказал Алексей.
— Поживем — увидим, — сказал Юра.
— Каша у вас в голове, — сказал Валентин. — Бардак. Дети.
— Отбой, ребята, отбой.
4
Наутро — заключительный разбор всех горных маршрутов. Мы были последней предзачетной группой, которую ждали. Впрочем, остальные семь групп оторвались совсем не намного. Все мы по разным маршрутам должны были пройти несколько перевалов и вернуться к базовому лагерю. Разбор ошибок, напутствия. К вечеру уже аэропорт. Зажигающиеся в сумерках огни взлетно-посадочных полос. «Твой рейс. Ну, увидимся еще». — «До скорого. Встретимся на выпуске». Жаркие братские объятья, хотя мы расстаемся всего на три дня. «Передавай привет родителям». — «Взаимно». — «Спасибо. Пока».
Я поднимаюсь по трапу в салон. Мягкие ковры, кресла телесного цвета, как огромные теплые ладони, едва ощутимый запах озона, соснового леса и моря. Около подлокотника маленький верньер, который меняет спектр ароматов в струе кондиционированного воздуха. Впрочем, почему бы и не запах соснового побережья после грозы?
Меня всегда поражал этот переход из одного мира в другой. Я расстегиваю пуховку, пропахшую дымным запахом костра, и сажусь около иллюминатора, пытаюсь рассмотреть в сгущающихся сумерках фигуру Алексея среди других провожающих около аэровокзала. Через три дня наша пятерка встретится на выпуске, потом месяц каникул, а потом… Через месяц, в июне, мы должны прибыть на космодром в Найроби для получения последних инструкций. Оттуда мы вылетаем на сдачу зачета по выживаемости.
После недолгого колебания я снимаю свою достаточно потертую пуховку и запихиваю в крохотное багажное отделение над креслом. До Днепропетровска два часа лету с небольшим. Отец будет встречать меня в аэропорту, если учитывать разницу во времени, — поздней ночью. Я представляю себе эту встречу. Залитая ярким светом площадь около аэровокзала. Крепкое рукопожатие, обмен сдержанными мужскими комплиментами. «Как мама, сестренка?» — «Спасибо, заждались тебя. Отлично выглядишь». Отлично выглядишь? Ну что ж, возможно. Только для этого надо сейчас постараться заснуть и проспать, по возможности, до самого приземления. Я закрываю глаза и чувствую, как стратоплан мягко трогается с места и начинает разбег.
15 мая 2189 года, пятница. Полдесятого утра.
Выпуск в Днепропетровской Астрошколе.
До зачета 30 дней и почти 22 часа
Из окна спортивного класса, с шестого этажа, прекрасно виден внутренний двор Астрошколы, залитый ярким майским солнцем, столпотворение курсантов, слышен приглушенный разноголосый шум, и, хотя нельзя разобрать отдельных слов, слышно, что голоса эти звонкие, возбужденные, веселые. Выпуск. Сюда, в стены Астрошколы, никто из пятикурсников больше не вернется, вне зависимости от того, сдадут они зачет или нет. Сегодня все произойдет в последний раз. Последние встречи в стенах Alma mater, последние слова и пожелания.
В косых солнечных лучах, что падают сквозь стекло, танцуют мелкие пылинки, за баскетбольными щитами сложены борцовские маты; под табло, где обычно высвечивается счет матча, рядом с судейским креслом на жидкокристаллическом экране нарисован странный шестирукий человек. Лицо его небрито и угрюмо, волосы всклокочены, в углу слегка перекошенного рта окурок, под глазом фингал. Чувствуется, что человек этот с глубокой похмелюги. Впрочем, плечи его широки, руки мускулисты, грудь выпукла, а талия узка. Спортсмен. В похмельном синдроме. Серьезный дядя. Крутой и свирепый. Шутить, по всей видимости, не намерен, потому как во всеоружии: в многочисленных руках своих он сжимает холодное и стрелковое оружие от двадцатидюймовой финки, больше напоминающей ритуальный самурайский меч, до короткоствольного пулемета системы «Мюрат». Пулемет выписан с особой профессиональной любовью до мельчайших подробностей. За спиной шестирукого ранец, из которого выглядывает переносная пусковая ракетная установка. С ног до головы он увешан полевыми аптечками и разнокалиберными флягами с живой и мертвой водой, жидким кислородом и какими-то подозрительными растворителями, обозначенными черепом с костями. На груди и волосатых руках татуировки. Одна из них, над сердцем, выделяется среди других: на фоне синего диска три буквы DAS в обрамлении черных крыльев, коронованных звездой. Днепропетровская Астрошкола.