— А периметр?
— Охраняется. Давненько у нас в дозор с таким энтузиазмом не ходили. Даже пацанва подрядилась. В каждую тактическую группу добавили по подростку, пусть учатся.
— Это не опасно?
— Если на стаю нападут, то не опаснее, чем находиться в других местах. Ну и вообще. Они сами вызвались, не запрещать же. Запретишь — только хуже будет. Полезут на рожон, хвосты поломают, шкуры подырявят. Мозгов-то мало, а силища просыпается. А так — в рот командирам заглядывают, радуются, что их в дело взяли и доверие оказывают. Слушаются. Племяши у меня на радостях даже трусы только камуфляжные теперь носят. Для них война — это что-то завораживающе опасное и притягательное, больше интересное, чем трагичное. Ничего, вырастут и сами всё поймут.
— У вас вообще очень демократичное воспитание.
— Скажешь тоже. Есть правила. Строгие. За нарушение следует наказание, порой и жестокое. А в остальном — под личную ответственность. Хочешь петарды в унитазе взрывать? Взрывай. Никто тебе запрещать не станет. Только убирать и плитку в ванной перекладывать сам потом будешь. Столько раз, сколько понадобится, чтобы достичь идеального результата.
— Чувствуется за этой историей личный опыт, — хихикнула я.
— Так и было. Я тогда, конечно, злился. Но сейчас отца понимаю. На запретах характер не воспитаешь, только лживость или вялость. Так что я планирую давать нашим детям много свободы.
— То есть готовиться к подорванным унитазам?
— Всенепременно. Иначе зачем вообще детей рожать? Чтобы по струнке ходили? Так они тогда заблудятся, если ты струнку натянуть забудешь.
— Какой ты мудрый!
— И сексуальный, — нарочито серьёзно кивнул он, а я прыснула от неожиданности.
И сразу стало как-то легче.
До ненавистного Трибунала доехали быстрее, чем обычно.
У входа уже переминалась с ноги на ногу Тимея. Да, холодище сегодня стоял знатный. У меня даже мысли подморозило, пока я шла от парковки до крыльца. Давид невозмутимо окинул нас взглядом. Он стоял в расстёгнутой тонкой куртке, без шапки и без шарфа. Могучая шея слегка порозовела на морозе, но он этого не замечал. Я насквозь продрогла от одного его вида.
— Добречка! — басовито поприветствовал Давид. — А Игорь где?
— Привет. Да должен уже быть, они нас на трассе обогнали, — ответил Артур.
Но их машина всё не появлялась. Когда напряжение уже достигло высшей точки, то они, наконец, въехали на парковку. Фары мигнули, Игорь помог выйти ведьмам из машины.
— Извиняйте, мы едва в ДТП не попали, пришлось остановиться и немного объясниться с другим водителем.
— И как, объяснился?
— Знаешь, да. Он сначала угрожал мне физической расправой и инвалидностью, но потом я его немного приподнял за шиворот, встряхнул, и мы поговорили, как интеллигентные, образованные люди. Он извинился за то, что лихачил, а я — что не заметил его при перестроении. Разошлись мирно. Так что, идём или тут погоды ждём?
Давид распахнул двери, и мы снова макнулись в тяжёлую атмосферу здания. Лампа у входа закоротила и нервно моргала, то погружая коридор во мрак, то заливая неестественно белым светом. Артур привстал на цыпочки и поправил её. Коридор перестал напоминать декорации к фильму ужасов, но настроения это не прибавило.
Мы зашли в зал заседаний.
Все уже находились на местах. Запаздывали только ведьмаки. Ведьм сегодня пришло чуть ли не вдвое больше обычного. Они кучно сели в центральном секторе. Почти все места оказались заняты. Оборотней же было меньше, чем раньше. И ни одной женщины из стаи. Постепенно заполнились почти все места.
Собравшиеся ожидали прихода судей.
Они появились из бокового помещения. По недовольным лицам трудно было понять, кто и что решил. Все взгляды обратились на Шустову. Она степенно расправила складки на старомодном платье, прежде чем сесть. Затем поправила лежащие перед ней бумаги. Переложила ручку. Откашлялась. Сцепила руки и посмотрела на присутствующих.
Все затаились. В зале воцарилась тишина. Напряжённая, тяжёлая, выжидающая тишина.
— После длительного совещания судьи пришли к следующим выводам. По обвинению в незаконном пленении, выдвинутом Евстигнеем Скоростиным, отказать за недостаточностью доказательств. По обвинениям, выдвинутым Яхно Тимеей, Абдуллиной Лейлой, Рамазановыми Эльвирой и Мадиной, отказать за недостаточностью доказательств…
Они даже мёртвую ведьму не сочли достаточным доказательством, так как она «скончалась при невыясненных обстоятельствах после вступления в добровольную сексуальную связь с Аривальдом Ивсоревым и его гостями».
Голос Шустовой разлетается по залу и сливается с гулом других голосов. В ушах звенит, в воздухе резко пахнет чем-то знакомым. Чем? Оборотни поднимаются с мест и смыкают ряды. Тимея хватает меня за руку и насильно втягивает в круг. Артур загораживает спиной от зала. Я отдаюсь кругу. Чувствую остальных ведьм. Всех, кроме Мирины. Она невозмутимо смотрит на самодовольно улыбающегося Грибальского, а затем переводит пустой взгляд на Евстигнея и кивает ему. Тот ставит на стол три пузырька, и я узнаю флакончики. Только они пустые! Все три!
Ведьмы в соседнем секторе вскакивают. Звенит силой их круг. Шустова ещё читает приговор, но слова тонут в шуме. Никто не кричит, но шуршит одежда, падают вещи, звучат резкие вздохи и приглушённые голоса.
Шустова заканчивает говорить. Евстигней с Мириной стоят отдельно от всех.
Кто-то из пришедших ведьм громко кричит:
— Продажная стерва! Ты должна была защитить нас!
— Этот приговор вас защищает, — поджимает губы Шустова.
Евстигней расправляет плечи и меняет ипостась. Ведьмаки смыкают круг, но не успевают ударить — Евстигней в два скачка подлетает к ним, выдёргивает из круга Грибальского и ломает ему шею. Гудит мощью кольцо ведьм, они возводят щит и замирают. Ждут. Наблюдают, не отрывая глаз от взбесившегося оборотня. А он крушит столы, ловит и убивает ведьмаков одного за другим.
Колдуны сцепляют руки и бьют в Евстигнея Разящим копьём. Оно прошивает оборотня насквозь. Брызжет кровь, но он даже не смотрит на рану. Взмах клинка — раз, другой, третий. В сторону летит губастая голова. В руке оборотня один меч, а второй он отдал Мирине. Она идёт за Евстигнеем и добивает тех, кто ещё дышит.
Крики заполняют зал. Судьи вскакивают с мест. Шустова огромными глазами смотрит, как Евстигней рвёт и режет ведьмаков. Мирина скользит на крови и падает рядом с переломанным Грибальским. Тот хрипит на полу. Она втыкает клинок ему в горло и отталкивает труп ногой. Встаёт и снова падает — чей-то колдовской удар сбивает её с ног. Евстигней подрубает из круга одного из Ивсоревых — тот кулем оседает под стол. Мирина ползёт к нему и рассекает ведьмаку бок. Дотянуться до горла ей мешает стол. Она кашляет кровью и дарит Ивсореву сардоническую улыбку. А затем с усилием вспарывает ему живот. Встаёт на колено. Смотрит на Аривальда. Тот бежит к двери, но Евстигней прыгает ему наперерез. Ведьмак мгновенно оценивает шансы и поворачивает обратно.
— Что вы стоите? — орёт он ведьмам. — Помогите!
Но те молчат. Их круг сомкнут и налит силой. Они могут ударить. Но не бьют.
Мирина ловит Арибальда на клинок. Они вместе падают на пол. Евстигней стаскивает ведьмака с девушки и держит. Мирина встаёт, с трудом вытаскивает из тела Арибальда клинок и втыкает ещё раз — в сердце. Выпускает меч из рук, сплёвывает кровь и оседает на пол. Смеётся и плачет.
Выжившие ведьмаки всё-таки замыкают круг. Евстигней прыгает в их сторону, но не успевает. Его припечатывает к полу колдовством такой силы, что у меня отказывает слух. Пространство противно звенит, перед глазами мутнеет, во рту горчит. Я отдаю все силы в круг, Тимея давно держит щит над всеми оборотнями. Мадина тянет силы отовсюду, но едва ли это кто-то замечает.
Никто не вмешивается.
Все молчат.
Ждут.
Евстигней не встаёт.
Безвольно лежит на полу, широко раскинув руки.
Мирина смотрит мёртвыми глазами в мёртвые глаза Аривальда. На её лице навсегда застывает страшная улыбка.
Глава 17О секретном деле
Я вышла из здания Трибунала, опустошённая до предела. Во мне ничего не осталось — ни веры в справедливость, ни сил, ни желания бороться дальше.
Мы проиграли.
Артур держал меня за талию и под локоть, и всё равно я едва не упала с крыльца. Ноги были словно чужие.
— Ты знал? Он это спланировал?
— Да.
— Почему?
— Мы ожидали такого расклада. Евстигней и Мирина не хотели жить дальше, зная, что ведьмакам сойдут с рук их преступления.
— И скольких они успели…
— Я насчитал двадцать семь. В том числе Ареса. Знаешь, даже немного обидно. Всегда хотел сделать это сам. Хорошо хоть Влевод выжил, а то я бы совсем расстроился.
Он открыл мне пассажирскую дверь машины Игоря, и я удивлённо замерла.
— Тебе нужно остаться?
— Конечно. Тут будет много работы, а я вожак стаи.
— Они… обвинят вас?
— В чём? Акт личной агрессии в связи с недовольством приговором. Я как раз вернусь, чтобы сделать официальное заявление, что стая очень осуждает кровопролития и убийства.
— Но это…
— Он сам это предложил.
— Получается, что «Волчья радость» с самого начала была только для него?
— Да.
— Он… правда этого хотел?
— Он бы не дотянул до конца года. А так, вместо того чтобы дряхлеть и угасать в ожидании смерти, Евстигней ушёл героем и шухера навёл. У нас Вальхаллы нет, но если б была… Лейла, он сделал то, что хотел. Смерть неизбежна, но немногим дано решать, какой она будет. Он решил. Мы восхищаемся его поступком. Никто сегодня не станет грустить. И тебе не стоит. Поверь, Евстигней с самого начала только этого и хотел. Мы просто оттянули момент и сделали всё, чтобы ему помочь.
— А если бы… если бы приговор был в нашу пользу?
— Шансы на это были невелики. Но вышло даже лучше. Если ведьмаки не хотят правосудия по общим законам, то получат его по нашим. Мало им точно не покажется. Всё, езжайте. Я вернусь ближе к вечеру и всё тебе расскажу. А пока побудь с девочками дома, вместе с Игорем.