Мокрецов прошел по траншее десяток шагов и за поворотом увидел своего ординарца.
– Вот что, Васька! К вечеру пойдешь к разливу, скажешь Бекбутову, чтобы были настороже! Сам останешься на посту для связи. Я потом всех вместе вас сменю…
Василий скрытно подходил к пулеметчикам. И был уже почти рядом с ними, но пароль у него никто не потребовал.
«Спят, что ли?!» Ребяческая мысль мелькнула в голове и настолько завладела им, что Василий разулся, перекинул сапоги через плечо и крадучись подкрался к скрытой на берегу пулеметной ячейке. Веселая удаль заполнила его беззаботную душу. Он был готов закричать: «Хенде хох!» Но, увидев пулеметчиков, опечаленно вздохнул. Пулеметчики не спали, а, опершись о бруствер, блаженно смотрели вдаль.
Расстроившись, что не удастся разыграть товарищей, он присел под валун и начал наматывать портянку. А обувшись, привстал, взглянул на берег и… оцепенел. По самой кромке берега, шагах в десяти – перед самым носом у пулеметчиков мелькали большие тени. Люди в пятнистых балахонах, с тюками на плечах и оружием бесшумно, словно привидения, проплывали перед постом наблюдения.
«Немцы!!! – Закусив губу, Василий смотрел на пулеметчиков. – Чего же они медлят! Пора…»
Но бойцы не реагировали на немцев. Они безмятежно разглядывали даль, словно перед ними проплывали бестелесные существа. Василий снял с плеча автомат и привстал из-за валуна. Он и догадываться не мог, что две пары глаз наблюдают за ним. Только Василий снял предохранитель, как что-то блеснуло сбоку, и он лишь успел повернуть голову, как его сердце полоснуло раскаленной иглой. Свет померк в его глазах, и он начал заваливаться на бок. Уже мертвого его подхватили чьи-то сильные руки.
– Fertig! – произнес кто-то по-немецки, затем выдернул финку из груди безжизненного тела и поволок его к воде.
За ним из-за валуна проследовал странный человек с раскосыми глазами на плоском тибетском лице. Из-под ворота маскхалата выглядывал оранжевый воротничок монашеского одеяния. Он дождался, пока не пройдет замыкающий группы, подошел к русским пулеметчикам, с интересом вгляделся в их лица и затем, плавно взмахнув рукой, что-то монотонно пробормотал. Пулеметчики уронили головы на бруствер и захрапели в крепком сне.
Через полтора часа сменные с трудом их растолкали. А разбудив, из коллективного чувства решили не выдавать их комбату. Только под утро комбат, привыкший к неусыпному бдению рядом своего ординарца, встревожился из-за его отсутствия.
Поиски на позициях ничего не дали, и тогда комбат, холодея от предчувствия, немедля связался с Особым отделом дивизии. Спустя еще полчаса, передав батальон своему начштаба, Мокрецов возглавил прочесывание тылов дивизии.
А тело ординарца лишь спустя два дня обнаружит старшина медицинской службы Ольга Ухватова. Она пойдет за водой за мысок, недоступный для немецких снайперов, и окунет котелок в воду. А когда наклонится, чтобы и самой напиться, то увидит из воды безжизненный взгляд мертвого Василия Ерохина.
Криком раненой птицы отзовется эхо. И в тот же миг забьется голубь на далекой Вологодчине в окно Евдокии Ерохиной, и кольнет ее сердце предчувствием беды…
Глава 7
Вытянувшись в цепочку, группа Шеффера зелеными призраками бесшумно удалялась в тыл от передовых позиций русских.
– Все прошли, штурмбаннфюрер! – в самое ухо прошептал долговязый Вирт, обжигая распаленным дыханием.
– Тело унесли?
– Да! В ручье притопили! А монах-то, а?! Сущая бестия! Русские пулеметчики спали, как дети! Но надо спешить, скоро смена, тревогу поднимут!
– Не поднимут. Им приказано «забыть» все, что видели.
– Даже так?! Ну и ну!
– Вперед, вперед, унтер-офицер! Нам одним броском нужно выбраться отсюда!
– Яволь, герр штурмбаннфюрер…
С походными ранцами за плечами они шли, не снижая темпа. Проделавшие немало длительных марш-бросков в северной части Финляндии, они быстро втянулись в привычное ремесло и сейчас шли, не чувствуя никаких признаков усталости. Впереди с интервалом пятьдесят шагов попарно следовали две головные группы. За ними на такой же дистанции, чутко реагируя на сигналы своего дозора, держалось основное ядро группы. Замыкал группу рослый унтер-офицер Вирт с ручным пулеметом наперевес.
Они «плыли» в поднявшемся от болот тумане, огибая пригорки, и выглядели совсем уж сюрреалистичными фигурами из древних сказаний.
«Призраки!»
У Шульги перехватило дыхание, а сердце заколотилось с удвоенной частотой. Шульга зажмурился и вновь открыл глаза, но «призраки» не исчезали. Огибая останец, они плыли по пояс в тумане, скрываясь за поворотом.
Полина, ладная молоденькая учетчица из саамской оленеводческой бригады, придвинулась к нему пышущим жаром обнаженным телом и, обнимая, прошептала что-то в сонной истоме. Призывно белели ее полные упругие груди. Не удержавшись, он поцеловал ложбинку меж грудей и тут же прикрыл рот девушки ладонью.
– Ш-ш-ш…
Девушка вздрогнула, и ее карие раскосые глаза широко распахнулись.
– Немцы!
Тело девушки напряглось.
– Тихо, Полюшка! Тихо… – выдохнул он, прихватывая губами мочку ее уха: – Слушай меня! Они совсем рядом. Мы погодим еще минуток с пяток, затем ты оденешься и мигом на пост, к начальнику моему, лейтенанту Караваеву! Доложишь, мол, так и так, старшина Шульга обнаружил немецких диверсантов и пошел по их следу. С полтора десятка их будет, и пару ручных пулеметов приметил. Идут они, видимо, от Кировской железной дороги, знать, диверсию какую там уготовили?! Пусть проверят! А сейчас они вроде как направляются в сторону Умбозера. Там путь один, я их не потеряю. Скажешь, чтобы сообщил куда следует, а тропу я буду метить, чтобы на след встали. Все поняла? Тогда одевайся.
Девушка обхватила старшину руками и прижалась к нему.
– Надо, Полюшка! Время теряем…
Он поцеловал ее в податливо-теплые губы и разомкнул объятия. Быстро одевшись, сноровисто намотал портянки и спустя считаные секунды стоял уже на ногах. Он вглядывался в том направлении, где скрылись немцы, но уже ничто не выдавало их недавнего присутствия.
– Поль, а Поля! – Старшина обернулся и увидел едва заметно качнувшиеся ветки.
– Вот егоза! – одобрительно крякнул Шульга.
Он располосовал оторванные от нательной рубахи рукава на два десятка белых ленточек. Затем вынул из ножен трофейный финский нож, сунул за голенище сапога и проверил пистолет.
«Эх! Всего шесть патронов, и запасной-то обоймы нет, – мелькали в его голове обрывки мыслей. – Ну ничего, мне с ними не воевать, а там и наши подоспеют… Полина девушка шустрая, в полчаса обернется… Полчаса ходу, да пока Караваев позвонит, сколько нашим нужно?.. Так, ближайший гарнизон в Апатитах – это еще три часа… Многовато! Надо будет их как-нибудь попридержать…»
Так он спустился на тропу и скользнул в туман.
Старшина Шульга после госпиталя был прикомандирован к посту ВНОС[17]. Служба изобиловала множеством тревог, но тревоги по большей части были ложными, вражеские самолеты сюда почти не залетали. Так что после отбоя их жизнь в маленьком гарнизоне вновь входила в русло «курортной». Шульга был назначен заместителем командира поста, скромного романтичного лейтенанта Караваева. За глаза солдаты, в основном все пожилые люди, называли своего молоденького командира по имени – Костей. В свободное время солдаты охотно помогали местным жителям из бригады оленеводов в их нехитром хозяйстве, за что всегда были с приварком. Здесь и познакомился двадцатипятилетний таежный охотник Шульга с учетчицей Полиной Гавриловой. Поговаривали, что и ее отец, и дед были саамскими шаманами. Но дед пропал еще перед войной. Его вызвали в районный отдел НКВД, и домой он уже не вернулся. А отец сейчас вместе со стадом кочевал по тундре.
Полина была доброй и отзывчивой девушкой. Узнав про то, что Шульгу бросила жена, изменив ему с городским фельдшером, – это случилось еще в финскую, когда он лежал в госпитале, Полина окружила старшину всяческой заботой и… растопила его сердце. Они стали встречаться все чаще, а когда уж нашли себе уютное место среди крупных валунов на склоне горы в кустарниках, то с той поры все свободное время коротали там…
Вглядываясь вдаль, Шульга опытным взглядом фиксировал маршрут движения группы. Там, где прошла группа диверсантов, по росной утренней траве и боковым кустам тянулся влажный след. А идти по следу было привычным для Шульги делом. Сызмальства он свое время проводил в тайге, помогая деду, охотнику-промысловику. Так что, чувствуя себя вполне в своей стихии, он шел поодаль от немцев, фиксируя передвижение на местности белыми ленточками, повязанными на видимых местах.
А сейчас он замер, стоя на одной ноге, как аист на болоте. Нет, то не хрустнула под чьей-то ногой веточка и не перекатился камешек. Тревога возникла где-то внутри. Опасность он скорее ощутил, чем определил ее по каким-то признакам. Это и было то седьмое чувство, когда в подсознании по каким-то отложившимся в зрительной памяти факторам и изменившимся деталям окружающего мира мозг бьет тревогу и выбросом адреналина заставляет сердце вдвое учащать свою работу. Он аккуратно приставил ногу и уже не шевелился. Опытный охотник, Шульга понимал, что ничто так не проявляется на местности, как движущийся предмет. Поводя по сторонам одними только глазами, он пытался определить, что же его так взволновало.
«Вот оно что!» Влево и вверх от основной тропы на траве виднелись два влажных пятна – как будто кто-то вышел из основной группы и потянул левее курумника вверх.
«Ага, неужели на отдых засобирались?! Наверху более удобного места для охранения и не придумаешь! Сколько вас там? Двое? Трое?..»
Он стоял, не шелохнувшись. Кто говорит, что ранним утром стоит абсолютная тишина, тот не знает природы. Сколько живности оживает в эти часы! И каждая тварь норовит свистнуть, крякнуть, квакнуть, хрюкнуть, пройтись дробной трелью, наконец. Словом, обманчива тишина на заре, а в белые-то ночи и подавно. И Шульга их услышал. То ли каской, а скорее всег