Так, думай дальше… Переправа… Переправляться там удобнее всего с мыса Арнёрк или же с длинного мыса в направлении устья реки Афанасий. Тогда нет смысла таиться у них на запятках, а нужно спуститься к Сейдозеру – там частенько с Мотки объявляются рыбаки на лодках. Путь получится чуть более длинным, чем у немцев, зато сторожиться не надо, и все прямо! И там, за Моткой, их и перехватить можно. Вроде и все.
Шульга стал выбираться по ступеням наверх. Оказавшись неподалеку от снежника, он огляделся и уверенно направился к тропе, ведущей от плато до седловины. Там, среди россыпи щербатых плит пробилась на мшистой полянке елочка, не приметить которую издали было невозможно. Он сел под ней, вынул из кармана гимнастерки огрызок химического карандаша с недописанным домой письмом. Оторвав от него чистую полоску, послюнявил карандаш и написал записку. Затем выудил из кармана несколько оставшихся ленточек от нижнего белья, обвязал одной из них свернутую в трубочку записку и привязал к длинной колючей верхушке. Ленточки затрепетали на ветру, и тем удовлетворенный Шульга, поправив на себе трофейное снаряжение, двинулся в путь. Ему оставалось лишь следить, чтобы силуэт горы Энгпорр оставался ровно за спиной.
А спустя часа три спешного хода он уже вышел к озеру Терекявр. Отсюда до Ловозера было около двух километров, и весь берег удобно просматривался до самого озера. Вон оно – вся водная гладь как на ладони. И если только он не ошибся, к мысу Арнерк немцы выйдут аккурат перед озером Терекявр, но много позже. А он не ошибся. Нет у немцев другого пути, кроме этой поросшей разнолесьем низины.
Шульга устроил свой наблюдательный пост в зарослях, расположившись на плоском замшелом камне. Камень был основательно прогрет солнцем, натруженные ходьбой ноги сразу же отяжелели. Он снял сапоги, промыл распухшие ступни ледяной водой из озера и блаженно растянулся, пристроив поудобнее автомат. Теперь оставалось лишь спокойно дождаться подхода «фрицев», как их окрестили в окопах солдаты. И впрямь, что ни документы убитого фашиста – то Фриц! На худой конец Ганс. Чудно, а с другой стороны? В их деревне тоже почитай каждый третий Иван! Он начал вспоминать, как выглядели его погодки перед призывом в тридцать восьмом году, затем мысли плавно переключились на последнее письмо из дома, в котором мать писала, что из его призыва в живых остались лишь он да Колька Федоскин. Да… А ведь семнадцать человек его возраста насчитывалось в деревне. И он их всех помнит, как будто бы только вчера расстались…
Что-то хрустнуло с той стороны, откуда он сам пришел. Шульга замер и прильнул ухом к земле. Вначале он свыкался с гулким эхом заходившегося в волнении сердца, затем привычно успокоил дыхание и спустя еще несколько секунд уже не слышал ничего, кроме звуков внешнего мира. Кто-то группой дружно топал по тропе, оставленной им более двух часов назад. Вскоре он отчетливо различал едва уловимый перестук какой-то металлической детали солдатской амуниции. Шульга покачал головой и довольно усмехнулся – у него в подразделении с подобными растяпами воспитательная работа была поставлена куда лучше.
Подхватив автомат, он переместился чуть правее, держа во внимании ложбинку перед кустарником. Вот ветки слегка качнулись, потом еще… Шульга совместил прицельную планку с мушкой в круглом кольце и затаил дыхание. Нижние ветки куста качнулись, и из зелени листвы показалось чье-то лицо. С минуту он вглядывался в окрестности, затем солдат кошкой метнулся через ложбинку.
Шульга повел стволом и затем радостно улыбнулся. Ну не было в группе немцев никого похожего на этого шустренького белобрысого паренька в форме красноармейца, с лихо сдвинутой набекрень пилоткой! Улыбаясь, он проследил, как солдат одним броском преодолел ложбину и устроился в непосредственной близости от Шульги.
Но вот кусты вновь качнулись, и на полянку вышел… Шульга ахнул и тут же сложил у рта две ладони:
– Иван Андриянови-и-ич…!
Его приглушенный шепот прозвучал для вышедшего из кустов офицера как гром среди ясного неба. Он тревожно замер.
Белобрысый солдатик вскинул винтовку и стал беспокойно озираться вокруг. Шульга встал и, уже не таясь, вышел из своего убежища.
Капитан Мокрецов с удивлением всматривался в вышедшего к его группе коренастого старшину, его лицо казалось до боли знакомым.
– Сашка?! Шульга!!!
– Так точно! Я и есть, здравия желаю, товарищ капитан!
– Сашка!!! Дорогой мой человек…
Глава 14
Спина русского старшины в линялой гимнастерке маячила прямо перед их глазами, но обер-лейтенант Шорнборн, переглянувшись с Шеффером, дал знак егерям – не стрелять! По всему выходило, что старшина сел под этой елочкой вовсе не для того, чтобы смастерить, как выражаются русские, «самокрутку». Аккуратно оторвав полоску бумаги, он что-то торопливо писал на этом клочке, часто слюнявя химический карандаш. Надо полагать – не письмо своей невесте.
Около часа тому назад они укрылись неподалеку от обрыва, оставив пару егерей в засаде. Хоффман и Шмидт сразу взяли русского в оборот и словно зайца гоняли его по лабиринтам. Судя по эху выстрелов, доносившихся временами из подземелья, они почти загнали его. Но когда выстрелы смолкли, то из расщелины показалась вдруг… чумазая физиономия этого живучего старшины! В егерях взыграло чувство мести, но Шорнборн предложил Шефферу не трогать русского, а проследить за его действиями. Наблюдая за ним, они вполголоса прокрутили все возможные гипотезы и остановились на одной, весьма не глупой мысли…
Старшина не заставил себя долго ждать. Он привязал записку к елке, закинул за спину трофеи и двинул в путь. Шеффер с Шорнборном под недоуменные взгляды своих солдат долго следили за коренастой фигурой старшины, пока он не исчез за очередным поворотом.
Шорнборн опять оказался прав, и все остальные убедились в том, что прав был и старый тибетец, уверявший, что за ними почти от самой линии фронта следует враг. Из записки русского старшины явствовало, что над проектом «Лапландия» нависла серьезная опасность. Об этом же кричала и белая ленточка, которой старшина пометил место нахождения записки. Скорее всего, так он метил весь свой путь сюда, и русские наверняка уже где-то поблизости. И тогда…
Штурмбаннфюрер Шеффер опустил бинокль:
– Вилли! Нужно похоронить все их следы здесь до того времени, когда вермахт водрузит на этих вершинах свои штандарты…
…Маршрут русской экспедиции академика Барченко, по которому еще в сороковом его провел геодезист Чапыгин, обер-лейтенант Вильгельм Шорнборн помнил превосходно. И теперь год спустя, после того как они благополучно преодолели передовую русских, он уверенно вывел группу Шеффера к одному из входов в древнее хранилище. Этот лаз под круглой сопкой выглядел на вид ничем не лучше брошенной лисьей норы, но обер-лейтенант знал, чем взять трепетные сердца берлинских красоток.
Проследив за тем, как его егеря отволокли в сторону камень, прикрывающий «лисью нору», он уселся на него, держа в руке ивовый хлыстик, и под аплодисменты егерей принял горделивую позу перед фотокамерой. Дело теперь было за тибетцем, но у старого Бодцана, оказавшегося перед лазом в подземелье, вдруг побелело лицо, и он в страхе попятился:
– Майтрейя…
Плоское лицо монаха, прежде всегда невозмутимое и гладкое, как речной голыш, исказил ужас. Бодцан бросился к Шефферу и, едва шевеля дрожащими губами, принялся о чем-то просить его. Но пока Шеффер разбирался в мешанине из немецких слов и тибетского наречия, обер-ефрейтор Фридрих Мольтке, непрошибаемый разговорами о каких бы то ни было чудесах, презрительно хмыкнул в ответ на стенания монаха:
– Позвольте мне, господин штурмбаннфюрер? У меня на каждую «Майтрейю» кое-что припасено!
И не успел Шеффер предостеречь ретивого тирольца, как Мольтке шмыгнул в проход. То, что произошло далее, ввергло всех в ступор. С диким ревом Мольтке выскочил из лаза. С выпученными от ужаса глазами он рванул на себе комбинезон и, никого не видя на своем пути, помчался в лес. И неизвестно, чем бы все это закончилось для него, если бы не сохранивший самообладание его земляк Отто Баумбах. Грузной тенью он метнулся к обер-ефрейтору, сшиб его своей массой и стал удерживать рвущегося из рук тирольца. Подоспели Шорнборн с егерями, они скрутили Мольтке, удерживая того в безумном припадке.
Но тут над ними монотонно забубнил старый монах, и Мольтке понемногу затих. Под монотонную песнь монаха черты лица обер-ефрейтора разгладились, а безумный оскал уступил место выражению покойно спящего человека. И тогда Бодцан склонился и с громкими восклицаниями хлопнул над его лицом ладонями.
Мольтке открыл глаза. Увидев сгрудившихся вокруг своих товарищей, он двинул кадыком и прохрипел:
– Что это… со мной?
Вместо ответа Шеффер вынул из кармана плоскую фляжку и отвинтил пробку:
– Глотни-ка, дружок.
Мольтке поперхнулся горячительным напитком и закашлялся, но коньяк сделал свое дело. Щеки обер-ефрейтора порозовели, а вскоре он сам встал на ноги. Как оказалось, после чудодейственного пробуждения он ничего не помнил из того, что произошло минутами ранее. А услышав от товарищей, что с ним случился тепловой удар, Мольтке недоверчиво скосил глаза и, поймав взглядом взгляд доброжелательно кивнувшего ему обер-лейтенанта, вздохнул спокойнее и заставил себя прислушаться к словам Бодцана.
Старый тибетец, неизмеримо возвысившийся в глазах всей группы, с этой новой для себя высоты воодушевленно принялся пояснять, что именно от этого лаза и начинается путь в опочивальню Майтрейи, грядущего Учителя всего человечества. Немедленная смерть и забвение ждут всякого, кто осмелится только сунуться в это священное место. И уходить отсюда нужно немедленно, пока Ассури, стоявшие на страже покоя Майтрейи, вконец не рассердились и не отдали их черной богине Кали! И если ранее у большинства егерей упомянутые монахом имена ничего, кроме снисходительной улыбки вызвать не могли, то теперь, после случившегося с Мольтке, желающих поспорить не оказалось.