Оба старика не обращали на него никакого внимания, и Шеффер, вдруг почувствовав с ними единение, встал из-за куста. Раскачиваясь с ускоряющимся ритмом бубна, он подхватил песнопение и заголосил, попав в мощный звуковой резонанс. Вместе с этим его тело подхватил какой-то вихрь, закружил и потянул ввысь. Он почувствовал безудержную эйфорию над всем, что было доступно взгляду, небеса разверзлись ярко-белым сиянием, и Шеффер ощутил такой необычайный прилив энергии, что все его существо задрожало и завибрировало в такт пульсациям вселенной.
Он был готов отдаться ей во власть, но краешком исчезающего сознания заметил, что фигуры и монаха, и старого шамана стали зыбкими, как в мираже. Их голоса еще сотрясали невесомый воздух, но тела становились все менее видимыми, а прежде отчетливо пронзительный мир вдруг тоже подернулся зыбью и стал распадаться на отдельные фрагменты. Изумленный Шеффер оборвал пение и зажмурил глаза, пытаясь в отчаянии обрести хоть частицу сознания. Неподвластное ему тело тяжело рухнуло на острые камни, но он не почувствовал боли. Едва обретя сознание, он тут же потерял его.
Глава 18
– Я просил, товарищ Никитинский, чтобы вы подготовили мне справку об изъятии из архивов материалов, касающихся академика Барченко! В чем дело?
Выслушав начальника архивного управления, Сталин опустил трубку на рычаги и вызвал Поскребышева:
– Пригласите ко мне товарища Берию![27]
Шел пятьдесят пятый день войны. По всем фронтам гремели тяжелейшие бои с гитлеровскими войсками, превосходящими Красную армию по качеству вооружения, выучке и стратегическому маневрированию. Немцы упорно лезли вперед на Кексгольмском и Старорусском направлениях. Сохранялась напряженность и на эстонском участке фронта. Но ничто не выглядело так удручающе, как дела на Украине. Группа армий «Юг» (6-я и 17-я полевые армии и 1-я танковая группа) под командованием фельдмаршала Рундштедта, обойдя Киев с юга, прорвала оборону под Уманью и вот уже блокирована с суши Одесса, сдан Кривой Рог, а начальник Генерального штаба все настойчивее предлагает оставить немцам и Николаев. Радовало лишь некоторое затишье, создавшееся на Московском направлении, где войска Западного фронта, развернутые Жуковым от реки Западная Двина до города Ярцево, вынудили противника перейти к обороне.
И Сталин вновь вернулся к отложенному, но не менее важному делу.
– Вызывали, товарищ Сталин?
– Проходи, Лаврентий.
Сталин кивнул Берии на стул за столом заседаний, а сам встал:
– Я разговаривал с Никитинским по поводу пропажи материалов экспедиции Барченко…
– Разрешите, товарищ Сталин? Узнав об исчезновении документов из архива, я вынужден был изъять все учетные записи из архивного управления, чтобы самому разобраться в этом деле. По вновь утвержденному мною порядку доступа Никитинский уже не может сам затребовать такую аналитическую справку. Теперь у него нет на это полномочий.
О реорганизации архивной службы Берия еще не докладывал Сталину, и теперь он не без опасения ждал его реакции.
Размышления Сталина были недолгими:
– Думаю, что эта мера давно назрела, Лаврентий. Но тогда и ответ перед Сталиным держать тебе.
– Я готов, Иосиф Виссарионович! – Берия вынул из папки распечатанный машинисткой лист и подал Сталину.
Пробежав по нему глазами, Сталин удивленно поднял голову:
– Что это?
– Здесь полная информация о тех, кто когда-либо запрашивал документы, имеющие отношение к академику Барченко. Я думаю, что теперь ясно, кто причастен к их исчезновению.
Лист выпал из рук Сталина на полированную поверхность стола. Берия отвел взгляд. Ему было больно смотреть на осунувшееся вдруг лицо вождя. Но и оставить его в таком состоянии он не мог:
– Коба, ты скажи мне – я все сделаю!
– Нет, Лаврентий.
Голос Сталина был едва слышен, но Берия все понял. Безмолвно попрощавшись, он тихо покинул кабинет Сталина и осторожно притворил за собой дверь.
А Сталин поднял лист, вновь скользнул по тексту взглядом, и губы его шевельнулись:
– Архивариус…
– Я хочу, чтобы ты знал, Коба, – за что я угодил в ссылку еще тогда, в девятьсот третьем. Это поможет тебе понять все то, что двигало мною с момента нашей первой встречи.
Архивариус был очень плох. Он возлежал на белых подушках, с пунцовым от высокой температуры лицом. Редкие пряди волос разметались по его высокому мокрому лбу, щеки ввалились, и только взгляд его пронзительно умных серых глаз по-прежнему был живым.
Сталин молча сидел на табурете рядом с его кроватью. Он держал в руках злополучный листок со справкой Берии о том, что именно Архивариус и был тем самым человеком, кто изъял из архива материалы академика Барченко. Но Сталин еще не произнес ни звука, и Архивариус сам начал разговор. Слова давались ему с трудом, и после каждой фразы он делал паузу, чтобы отдышаться.
– Тот, тысяча девятьсот третий год должен был стать самым счастливым годом в моей жизни. Я учился на последнем курсе Петербургского технологического института, и учение мое должно было завершиться вручением мне золотой медали. Во всяком случае, все к тому шло. А потом… потом меня ждало блестящее будущее ученого-химика! Стажировка в Германии, собственная лаборатория – было к чему стремиться, не правда ли? Химия поглощала все мое время без остатка. Я днями и ночами просиживал в библиотеке института, за что и был прозван на курсе Архивариусом. Не ради бахвальства скажу тебе, что последнюю свою практику я проходил под руководством самого Дмитрия Ивановича Менделеева! Но… при всей моей любви к науке, вовсе не ее радужные перспективы наполняли тогда мою душу истомным трепетом.
Губы Архивариуса тронула мечтательная улыбка.
– Алевтина Писаржевская, Аля… Я все время думал, что наука – это удел мужчин. Но когда мы впервые встретились с нею в химической лаборатории Дмитрия Ивановича, я поразился. Не красоте, хотя внешне Алевтина Юрьевна была очень привлекательна, а живости ее ума. Оказалось, что она знает о пироколлодийном порохе Менделеева больше, чем я! Впрочем, как раз это и разрушило ее и мою жизнь.
Архивариус повернул голову к Сталину:
– Ты ведь помнишь, Коба, какими были те годы? Империю то и дело потрясали взрывы, уносившие жизни губернаторов, жандармских чиновников и обывателей, по трагической случайности оказывавшихся неподалеку от бомбистов. Сомнительные люди с целым комплексом таких же сомнительных идей могли ворваться в любую цветущую жизнь, полную радужных мечтаний, и оборвать ее.
На глазах Архивариуса блеснула влага, и он закусил губу.
– Так случилось и с Алевтиной. К тому времени я уже был представлен ее родителям, и наша помолвка ни для кого не была секретом. Но в один прекрасный день… здесь я должен совершить еще один экскурс в прошлое: дело в том, что за год до этого на наш курс перевелся Алексей Рымарский из Киева. Нельзя сказать, что мы стали друзьями, но иногда мы вместе выходили на прогулки. Однажды Алексей и указал мне на человека в форме горного инженера: «Это он! Казимир!!!» Надо было при этом видеть лицо Леши. Оно было белее льняного полотна! И пока я пытался привести его в чувство, человек, названный Казимиром, куда-то исчез. А потом я услышал от Алексея историю, как впервые появился в Киеве и стал обхаживать студентов химического факультета тамошнего университета некий Казимир, якобы отпрыск польского шляхтича. Он сорил деньгами, угощал шампанским и французскими бисквитами. Но все закончилось, когда в городе грянул взрыв бомбы, брошенной под карету полицмейстера. Уже на следующий день в университете были арестованы два студента химического факультета. Оказалось, что именно они изготовили эту бомбу! «Казимир» естественно скрылся…
Архивариус сделал небольшую передышку и продолжил:
– И надо было случиться так, что в один из редких солнечных дней я встречаю свою Алевтину с этим… мнимым «Казимиром»! Он был в форме горного инженера, но я-то, по счастью, уже знал, кем он является на самом деле! И более всего меня поразило то, как оживленно Аля с ним беседует. Естественно, что после того, как она с ним распрощалась, я попросил объяснений. Но на все мои предостережения Алевтина отвечала искренним смехом. Она уверяла меня, что он вовсе не Казимир, а инженер Артемий Прилуков и интересуется по роду своей службы течением химической реакции пикриновой кислоты при возникновении детонации. Я пытался ее разубедить, но она назвала меня ревнивым Отелло, и на том мы расстались.
Нас, группу студентов на целый месяц отправляли в Елабугу, и у меня уже не оставалось времени, чтобы предостеречь Алю. И вот там, в Елабуге, под конец практики настигла меня эта страшная весть. Смертельно раненную, ее нашли в брошенной дешевой квартирке доходного дома. Там же были обнаружены и следы производства бомбы. Видимо, Аля, узнав об истинной своей роли, попыталась помешать бомбистам… А месяц спустя я повстречал этого «горного инженера». Он шел под ручку с барышней. На мою беду, поблизости не оказалось ни одного городового, но это не помешало мне подойти к «Казимиру-Артемию» и потребовать удовлетворения. Однако мужскому разговору этот господин предпочел бегство. Я попытался остановить его, но его юная спутница вдруг выхватила «браунинг». В результате завязавшейся борьбы грянул выстрел, и раненая барышня упала ниц. Ее пистолет оказался у меня в руках, и я без колебаний застрелил убегавшего Казимира. А потом… потом был суд. Барышня осталась жива, но лучше бы она умерла! Меня судили на основании ее «обличительных» показаний. И только вмешательство Охранного отделения, опознавшего в «Казимире» разыскиваемого ими бомбиста, спасло меня от сурового приговора.
Так к концу 1903 года я был сослан в Иркутскую губернию, где и встретил тебя. Я возненавидел тебя и твоих друзей после первого же общения с вами! По сути своей вы, «марксисты», были для меня такими же беспринципными нигилистами, как и бомбист Казимир. Вы отрицаете Бога, лишая человека осмысленного существования. Вам претит духовное наследие наших предков, а общепринятые нравственные и культурные ценности вы подменяете кровоточащей пустотой оголтелого атеизма. Что для вас люди? Лишь средство в достижении цели. И мне теперь предстояло жить с вами бок о бок… Знаешь, Коба, почему я согласился бежать с тобой? Потому что стал бояться за себя. Стал бояться, что однажды ночью передушу вас всех голыми руками…