Кэтрин, наконец, повернулась, и Майкл увидел ее боль.
— У моего отца не было души. Он грабил и убивал не задумываясь.
— Может быть, — сказал Сент-Пьер. — Но он и ты — разные вещи.
— Нет. Не разные. И больнее всего — от чего у меня сердце разрывается — то, что Синди права. Яблоко от яблони…
Майкл положил руку ей на плечо, заглянул в глаза.
— Нет, она не права. Ты не похожа на отца. Ты вырастила сестру. Сделала все ради нее. Она еще не поняла, кем бы стала, если не ты. И ты не убийца, не похожа на отца.
— Я делала это, чтобы вырастить ее. Крала, чтобы нам было на что жить. Это можно оправдать. Но последние пять лет… я так и не остановилась. Делала это ради себя. Даже когда помогала Симону, мне казалось, что я в каком-то крестовом походе, что это способ доказать, будто я творю добро, совершая зло.
Майкл не сводил с нее глаз, сочувствие лишь усилилось — он понимал, что она имеет в виду. Девушка выбрала себе воровскую судьбу, и она настигала ее.
— Я больше не могу этим заниматься.
— Это правильно.
— Я должна сказать Симону. Он расстроится.
— Ничего, Симон большой мальчик.
КК отвернулась и стала смотреть на проплывающие суда.
— Майкл, что мне делать?
Он слышал, как разрывается ее сердце от стыда, который теперь испытывала за нее и сестра. Кэтрин находилась в прострации, понимая, что жизнь, единственная жизнь, какая была у нее на протяжении пятнадцати лет, подошла к концу.
— Ты должна поговорить с ней.
— Не могу, — сказала она, словно пытаясь убедить себя.
— Нет, можешь. Ты должна.
— Ничего я не должна, — ершисто отрезала она.
— Должна, — тихим голосом сказал Майкл. — Я ее позову.
— Не смей.
Сент-Пьер вышел из номера и пошел по коридору в президентский номер. Кэтрин, обозленная, припустила следом.
— Сделай мне одолжение — не суйся в эти дела.
— Теперь ты хочешь, чтобы я не совался в эти дела? Сначала приходишь ко мне, изливаешь душу, а потом говоришь, чтобы я заткнулся? — Он демонстративно постучал в дверь.
КК вызывающе смотрела на него, во взгляде сквозила непреклонность, требовавшая, чтобы он ушел.
— Ничего подобного, — Майкл отрицательно покачал головой. — От тех, кого любишь, не отказываешься так легко. Ты сейчас войдешь в эту дверь и станешь говорить с нею. А потом, может быть, я и уйду.
Майкл постучал еще раз.
КК пошарила в карманах.
— Ключа у меня нет.
— Слушай, она, конечно, будет расстроена. С этим ничего нельзя поделать.
— У меня нет ключа, — руки дрожали от собственного бессилия — она продолжала шарить по карманам. — Я была так взбешена — выбежала, забыв обо всем.
— Вы должны обо всем поговорить.
— А что тебе дает право давать мне советы? — отрезала КК.
— То, что я был там, — спокойно сказал Майкл, понимая ее отчаяние. Он постучал еще раз. — Если мы прячемся от людей, которых любим, это знак того, что мы перестаем им верить. Она твоя сестра. Она поймет.
Девушка повернулась, глядя на дверь, потом подняла кулак и принялась колотить.
— Синди, открой эту чертову дверь.
Ответа она не услышала.
— Может быть… — Майкл замолчал. Слово замерло на его губах, они переглянулись и поняли…
Сент-Пьер поднял ногу и ударил по двери.
Как только дверь распахнулась, Майкл сразу же увидел ее — повсюду на полу, на мраморных плитках. Кровь, свежая кровь, лужицами и струйками растеклась по полу. Майкл бросился в гостиную, побежал вверх по лестнице, появился несколько мгновений спустя на площадке, оглядывая пустой номер. Там никого не было.
Следом вошла КК и тоже сразу же увидела кровь. Она не произнесла ни слова, но мысли ее в ужасе метались. Она, как безумная, пробежала по номеру, но никого не увидела. Майкл и КК посмотрели друг на друга; глаза их пылали яростью, которая постепенно сменялась болью и отчаянием.
— Кто это сделал? — Майкл посмотрел на девушку, словно она точно знала, что он имеет в виду.
— Я… не знаю. — Кэтрин наклонилась, посмотрела на кровь. Дыхание у нее участилось, лицо побледнело от ужаса.
Они оба оглядели комнату, впадая в такое состояние, при котором чувства обостряются, глаза отмечают мельчайшие детали. Они увидели это одновременно: в DVD-плеере выдвинут лоток компакт-дисков.
Майкл задвинул его на место и нажал кнопку «плей». Потом включил 72-дюймовый плазменный телевизор, на экране которого появился Симон, лежащий без сознания лицом вверх на мраморном полу в том месте, где теперь стоял Майкл. Потом камера взяла выше, и появилось искаженное ужасом лицо Синди; оно целиком заполнило большой экран, ее неровное дыхание вырывалось из громкоговорителей. КК отдернула руку, поняв, что держится за стул, на котором несколько минут назад плакала сестра.
— КК, — полился из динамиков голос — низкий и, как это ни странно, с акцентом, с каким говорят на американском Юге. — Я так рад, что тебе удалось уйти из «Хирона» живой. Даже деньги поставил на то, что тебе это удастся. Впечатляюще. Любовник-плейбой на шикарном самолете. Отличная работа.
Камера развернулась, и на ней появилось лицо — смуглое и какое-то детское. Его глаза сияли невероятной голубизной под идеальными черными бровями. Камера замерла, а потом на лице появилась улыбка. Неестественная, в ней отсутствовала теплота, в глазах — ни намека на то чувство, которое вроде бы изображали остальные части лица. Наконец камера снова развернулась и взяла общий план, в котором оказались Симон и Синди.
Человек с голубыми глазами вошел в кадр, посмотрел на Синди, которая плакала и дрожала на своем месте.
— Она выросла — стала настоящей женщиной. Она красивая, КК, и, насколько я могу понять, успешная и получила хорошее образование. Наверное, ты очень гордишься ею. Твоя мать не смогла бы сделать для нее и половины того, что сделала ты. Я ненавижу себя за то, что мне приходится делать. — Человек по-прежнему смотрел на Синди. Он протянул руку и прошелся пальцами по ее каштановым волосам. — Но иногда в жизни мы вынуждены делать вещи, которые кому-то могут показаться неприятными… безнравственными… преступными. Я уверен, ты понимаешь это как никто другой. Ты должна украсть посох Селима, кадуцей, как вы с Симоном и планировали, вот только ты сделаешь это одна.
— Кадуцей? Что это такое? — Майкл недоуменно смотрел на девушку, но она не отрывала глаз от изображения плачущей сестры.
— О карте можешь забыть, — сказал человек. — Она моя. И всегда была моей. Вызов судьбы, моя карта. Маленькая проверка навыков. — В этом голосе, казалось, присутствовало какое-то могущество, как у диктора в эфире. Человек убрал руку с головы Синди. Его взгляд внезапно уставился в объектив камеры, его глаза с экрана словно впились в глаза КК. — Хочу, чтобы это было предельно ясно. Не приближайся к этой карте. Ее украду я.
Человек внезапно расслабился, и его натянутая навязчивая улыбка вернулась на лицо.
— Кто мог знать, что нам снова придется работать вместе? Напарники, да? — Низкий голос сотряс комнату. — Ты принесешь мне эту палку, этот посох султана в пятницу, в час дня. Буду ждать тебя перед Голубой мечетью.
Человек подошел к Симону и склонился над его бесчувственным телом. Несколько мгновений смотрел на их друга и небольшую лужицу крови, натекшую из его головы.
— Я перевяжу его раны, но не больше. Кровопотеря у него значительная, как вы сами наверняка видите. Надеюсь, никакого заражения не произойдет. А если произойдет, то, по моему прогнозу, он протянет без врачебной помощи не больше трех-четырех дней.
Человек вернулся к Синди, которая смотрела в камеру умоляющим взглядом, встал у нее за спиной и положил руки ей на плечи, отчего она сморщилась и задрожала.
— КК, ты знаешь меня, знаешь, на что я способен и что мне нравится. Мне нравишься ты. — Человек сделал паузу, чтобы подчеркнуть сказанное. Он еще раз провел сбоку по голове Синди. — Я люблю тебя так, как если бы ты была моей плотью и кровью, но я без малейших сомнений заберу то, что близко и дорого тебе в этой жизни. У тебя есть три дня, чтобы украсть этот посох. И помни — к моей карте и близко не подходи.
Камера задержалась на Симоне, лежащем на мраморном полу; судорожные вздохи вырывались из его груди. Потом камера переместилась на Синди, ее опухшие глаза смотрели с отчаянием, тушь растеклась по лицу от слез. Человек взял ее под подбородок, чуть приподнял ее лицо ближе к камере, улыбнулся в последний раз — и экран почернел.
Майкл и КК стояли в гулкой тишине комнаты, смотрели на лужу крови, на пустой стул.
— Его зовут Иблис, — тихо сказала девушка, переведя взгляд на черный экран телевизора.
Майкл молчал, пытаясь осмыслить случившееся.
— Он опасный и спятивший — хуже не бывает. — КК впилась взглядом в телевизор, словно боялась, что, оторвав от него взгляд, разорвется на части. — Он вор, Майкл. Не чета мне…
— Откуда ты знаешь?
Кэтрин села, молчание тянулось, пока она не повернула голову и не посмотрела на Майкла. Глаза полны боли и поражения.
— Он был моим учителем.
Глава 12
При рождении он получил другое имя. Арабское же выбрал, чтобы нагонять страх на людей. На самом деле он родился в Кентукки, в семье жокея. Его мать — наполовину гречанка, наполовину турчанка, и эта смесь, по словам ее мужа, дала вздорную личность. Тот, кто знал судьбу Иблиса, его растленный ум, мог бы счесть, что он из неблагополучной, расколотой семьи или что он, может быть, рос сиротой и ополчился на весь мир за царящие в нем несправедливости. Но на самом деле невозможно представить себе более любящую, устойчивую семью, чем та, в которой он вырос.
Кристофер Миллер-старший, который предпочитал, чтобы его называли Ржавый — прозвище, полученное им за огненно-рыжий цвет волос, какой был у него в юности, — считал себя консерватором, верил в право человека носить оружие и знать, как им пользоваться. Он еще в нежном семилетием возрасте научил стрелять сына Криса-младшего. В восемь лет юный Крис мог попасть в тарелку с пятидесяти ярдов, а к десяти стал настоящим снайпером. Ржавый научил его охотиться и жить тем, что давала земля. Он научил его пользоваться ножом, показал, каким полезным тот может быть в лесной чаще для снятия шкуры с животного, для приготовления пищи, как оружие, как инструмент. Ржавый научил сына выживать и исполь