Алехандро с трудом разлепил глаза и, еще не очнувшись от сна, уставился на стоявшего перед ним пожилого, беззубого человека, который наклонился к нему так близко, что было слышно его дыхание. Он поднялся, немедленно оделся и вслед за гвардейцем отправился по лабиринту коридоров в главный двор. Солдат шел быстро, и Алехандро решил, что произошло нечто неординарное. Что-то, конечно, случилось, иначе его не стали бы поднимать среди ночи.
Поклонившись в ответ на короткое приветствие рыцаря, с замиранием сердца он спросил, не случилось ли чего с Мэттьюзом или Ридом.
— Нет, — ответил сэр Джон, — с ними ничего не случилось. Беда с жеребцом.
У коновязи рвался жеребец Мэттьюза, дико храпя и роняя вокруг себя хлопья пены. Он то носился по кругу, то вставал на дыбы, брыкался, снова начинал кружить. То и дело он наклонял свою прекрасную гладкую шею и принимался тереться о низенькую ограду, сколоченную из грубых досок. Он растер шею до крови, но облегчения, видимо, это не принесло. Лодыжки у него заметно распухли, и каждое движение явно доставляло животному сильную боль.
— Давно ли он так себя ведет?
— Вчера вечером перед уходом я заметил, что он нервничает и беспокоится, но это дело обычное. В это время года жеребцы часто ведут себя так, особенно если ветер принесет запах кобылы. Я так и подумал и лег спать без всяких опасений. Но он всю ночь продолжал брыкаться, а я в жизни не видел, чтобы конь себя так вел, разве что если заболеет водянкой или каким расстройством живота, перед которыми беззащитны даже самые лучшие жеребцы. Не понимаю, чего он так пляшет. Но понятно же, что он заболел. Я побоялся, как бы он не подхватил чуму, вот и послал за вами.
— Вы правильно сделали, — сказал Алехандро. — Боюсь, если заболел конь, то как бы чего не случилось с Мэттьюзом и портным.
Сэр Джон оглянулся на часовню.
— Тогда, значит, я его послал на смерть, и это на моей совести, — сказал он, снова поворачиваясь к Алехандро.
— Не на вашей совести и не на моей, добрый сэр, а на совести капризной принцессы и ее слишком уж снисходительного отца. Поживем — увидим. Если повезет, то не в чем будет себя и винить. Будем наблюдать за жеребцом. Возможно, он вдруг выздоровеет, и страхи наши сами собой рассеются. На какое-то время оставим сие происшествие между нами.
Страхи их не рассеялись. В течение нескольких последовавших за тем часов жеребец продолжал кружить возле коновязи, с той лишь разницей, что и до того быстрый шаг его ускорился, прыжки стали отчаянней, и он еще чаще склонялся к ограде, чтобы почесать истерзанную, залитую кровью шею. Потом наступил момент, когда он вроде бы начал успокаиваться, однако отнюдь не от того, что ему стало лучше. Он попросту выбился из сил. В конце концов он вовсе остановился и неподвижно стоял посреди крохотного загона, дыша так тяжело, что всхрапы было слышно в окошко ворот. При каждом вздохе бока ходили ходуном. Потом жеребец зашатался, отчаянно пытаясь устоять на ногах, однако борьба была не на равных. Вскоре раздался стук упавшего на землю тела и треск сломанных костей, и Алехандро закрыл руками лицо, не в силах наблюдать агонию этого красавца.
— Пока не говорите никому, сэр Джон, — сказал Алехандро, от стыда потупившись, и, оставив старого рыцаря, поспешил к часовне.
Мэттьюз стоял возле окна, глядя сквозь сколоченные накрест доски на площадь, где упражнялись с мечами его товарищи. Выглядел он здоровым и вчера ни на что не жаловался, однако он был солдат, едва ли способный распознать первые признаки болезни. Поздоровавшись, Алехандро спросил, как он себя чувствует.
— Благодарю вас, сэр, не жалуюсь, — немедленно отозвался тот. — Я чувствую главным образом зависть вон к тем ребятам, которые машут мечами там без меня. А я тут обрастаю от безделья жиром, ну и раскис, как старая каракатица.
Услышав эту последнюю фразу, Алехандро немедленно насторожился.
— Раскисли? Вас донимает усталость, сонливость? — принялся он допытываться.
— Сэр, как я уже сказал, я раскис, но это точно от безделья. В этой клетушке нечем заняться.
— Не болит ли у вас голова, не чувствуете ли оцепенения в области шеи?
— Слава богу, нет. Уверяю вас, доктор, я совершенно здоров.
Закончив беседу с Мэттьюзом, Алехандро всмотрелся в полумрак часовни, отыскивая Рида. Наконец он увидел, что здоровяк сидит за столом, склонившись над рисунками Изабеллы. Алехандро хотел окликнуть его, но потом передумал, не желая без необходимости мешать его занятиям. Остаток дня он находился поблизости, приглядывая за поведением своих подопечных на тот случай, если чье-то состояние вдруг резко изменится.
Когда на следующее утро за ним снова пришел гвардеец, Алехандро знал, что его позовут не к лошади.
Возле часовни он увидел, что сэр Джон стоит на изрядном расстоянии от окна, у него за спиной толпятся солдаты, тревожно переговариваясь между собой. Из домов на площадь выбегают люди, некоторые, не успев переодеться, как были, в ночном одеянии, потому что слух о том, что в часовне что-то случилось, распространился мгновенно.
Мэттьюз, забившись в угол, глазами полными ужаса смотрел на портного Рида, который лежал, тяжело навалившись на стол, и толстая его щека накрыла листок пергамента с рисунком Изабеллы. Глаза у него были открыты, будто бы он смотрел сквозь смертную завесу на явившееся ему видение. Из угла перекошенного рта стекала струйка блевотины, а челюсть отвисла: было ясно, что это тело больше не подконтрольно разуму. В другой, менее страшной ситуации, Алехандро сказал бы, что вид у портного изумленный, будто бы он удивился чему-то ночью и до сих пор не может прийти в себя.
Мэттьюз, в противоположность ему, был настроен отнюдь не юмористически. Увидав Алехандро, он метнулся к заколоченному окну и, вцепившись в доски, принялся умолять избавить его от жуткого мертвеца, лежавшего от него в двух шагах.
— Доктор, умоляю, выпустите меня, иначе я здесь тоже погибну!
Отвернувшись, Алехандро отошел в сторону, не слушая отчаянных воплей и криков солдата, хотя сердце его разрывалось от жалости. Задав сэру Джону несколько интересовавших его вопросов, он направился к королевским покоям испрашивать аудиенции у его величества.
Король Эдуард принял врача в уютной гостиной, где тотчас предложил ему мягкое кресло. Его величество немедленно разглядел удрученный вид Алехандро.
— Сомневаюсь, что вы пришли сообщить мне приятные новости, доктор Эрнандес. Какая печаль привела вас сюда?
— Сир, утром портной Рид обнаружен мертвым, а Мэттьюз, хотя на сегодняшний день и здоров, боюсь, вскоре отправится следом.
Король выслушал его с безучастным лицом и, подумав, спросил:
— Что мы должны сделать?
— Ваше величество, — ответил Алехандро, — мои намерения очевидны, поскольку моей задачей является защитить жизнь и здоровье всех, кто находится в стенах замка.
Он умолк, перевел дух и изложил свой план. Король выслушал врача со всем вниманием.
— Действуйте от моего имени. И дай Бог, чтобы ваши усилия были вознаграждены по справедливости, иначе гореть вам в аду.
В последнем Алехандро нисколько не сомневался.
На площади Мэттьюз продолжал умолять о пощаде, стражники разгоняли зевак, а солдаты принялись складывать посреди двора огромный костер. «Куда подевался вчерашний храбрец», — поду мал Алехандро, слушая рыдания могучего гвардейца.
Когда на середину двора снесены были все сухие ветки и даже опавшие листья и костер был готов, сэр Джон отдал приказ солдатам встать в круг.
— Луки снять, стрелы готовь! — скомандовал он, и лучники мгновенно повиновались.
Сам он подошел к двери часовни и отодвинул засов. Потом вернулся на место, где его было хорошо видно и слышно из часовни, в которой насмерть перепуганный заключенный следил за каждым его шагом.
— Мэттьюз! Возьми себя в руки! Вспомни, кто ты такой и кому служишь! — сказал сэр Джон.
Вскоре стенания смолкли.
— Мэттьюз, выволоки портного и положи на костер, — скомандовал старый рыцарь.
Мэттьюз смотрел то на своего командира, то на врача, пытаясь найти в их каменных лицах хоть какие-то признаки жалости. Алехандро не осмеливался поднять на него глаза, ибо знал, что тогда не выдержит. Он уставился себе под ноги и стоял так, пока Мэттьюз, спихнув тело Рида на пол, выволакивал его за лодыжки на площадь.
Портной был тучным, и Мэттьюзу стоило немалых усилий дотащить по каменным плитам до порога тяжелое, непослушное тело. Медленно он отпустил его и открыл дверь. И был встречен дюжиной стрел, нацеленных на него теми, с кем он бок о бок выстоял не одну славную битву. И ни на одном лице не увидел он и тени сочувствия.
Тогда он поволок по земле портного на середину двора. С огромным усилием взгромоздил его на костер и повернулся лицом к окружившим его товарищам.
Сэр Джон вскинул меч.
— Готовсь! — крикнул он, и лучники одновременно все натянули тетиву.
Мэттьюз не шелохнулся.
— Целься! — скомандовал рыцарь, и стрелы были направлены на Мэттьюза.
Он лишь закрыл руками глаза.
Сэр Джон опустил меч, и больше десятка стрел со свистом взвились в воздух, а через мгновение почти все пронзили тело солдата.
Когда Мэттьюз упал, сэр Джон взял у ближнего лучника стрелу. Обернул древко возле острия тряпкой, пропитанной жиром, и поджег от факела. Хорошенько прицелившись, он пустил стрелу, которая вонзилась точно среди сложенных сухих веток. Сучья и листья вспыхнули мгновенно, и вскоре пламя с ревом поднялось вверх, поглотив оба мертвых тела.
Повернувшись к солдатам, сэр Джон сказал:
— Один Господь знает, от чьей стрелы он погиб. Оставим Ему судить нас.
— Чудовища! Изверги! Что вы делаете?!
Изабелла в бессильном ужасе смотрела на бушевавшее пламя, пожиравшее вороха тканей, тончайшего шелка и полотна, и ленты бесценных, прекрасных кружев. Долгожданные изысканные наряды на глазах превращались в ничто, и принцесса в отчаянии металась из угла в угол. Это было уже выше ее сил, и она горько жаловалась на судьбу своей верной Адели, которая стояла рядом, поддерживая ее за руку.