Я складываю документы обратно в конверт и прячу его в ящик под полом. В ящике лежат и другие материалы: рукописи, мои дневники, а также некоторые предметы. Культурные артефакты. У меня слегка сводит мышцы живота, когда я бросаю взгляд на все это. Я достаю дневник в алюминиевой обложке, запертой на замочек. Он так же точно покрыт пылью Мали, как и все остальное; прежде чем закрыть ящик, я кладу дневник на пол. Так, ящик закрыт, плитка уложена на место, на нее поставлена жестянка для мусора. Мы, американцы, расположены к действию, а в ящике находится среди прочего и то, что я могла бы обратить против него, однако инстинкт меня удерживает, а может, я просто стала трусихой или всегда ею была. И начинается: может, я спятила, может, никакой опасности нет, а он вообще забыл обо мне, может, это всего лишь чувство вины. Однако, как говаривал отец, лучше поберечься, чем потом сожалеть.
Лучше затаиться и сидеть в укрытии. Только глупая обезьяна дергает леопарда за хвост, говорят оло. Или, как учил меня мой старый сенсей,[127] иногда сражайся, иногда обратись в бегство, а иногда не предпринимай ничего. Насколько мудры эти присловья! В некоторых культурах разговор почти полностью состоит из превращенного в особый ритуал обмена такими вот поговорками, и какая-нибудь особенно меткая фраза вызывает изумленные взгляды и общий ропот одобрения.
Мы готовимся ко сну. Я наполняю ванну теплой водой и мою волосы Лус. Первое время в них полно было гнид и вшей, и мне приходилось использовать специальные составы, чтобы избавить девочку от насекомых, но сейчас мы уже перешли на детский шампунь «Брек». Я пользуюсь пляжным ведерком Лус, поливая из него голову девочки, чтобы смыть мыльную пену. Лус это нравится, она улыбается, правда, не так солнечно, как Джейку, но тоже ясной и светлой улыбкой.
— Еще, — просит она.
Это ее первое слово.
— О, да ты умеешь говорить, — радуюсь я, и сердце у меня вибрирует, хоть я и понимаю, что это всего лишь начало.
Выливаю еще ведерко Лус на голову, она смеется. Мы выходим из ванной, я вытираю ее и себя, потом мы направляемся в спальню и надеваем футболки с рукавами, в которых спим. Лус бежит к вентилятору и включает его.
— Ну вот, ты включила вентилятор, — произношу я в соответствии со своим планом «наполнять воздух словами», как будто это само по себе творит добро.
Вполне вероятно, большую часть своей коротенькой жизни Лус провела в каком-нибудь закутке, запертая на ключ. Никто не разговаривал с ней, и ее разговорные способности угасали день за днем. Такое случается.
Я укладываю ее под простыню и ложусь рядом. Мы смотрим книжку о птицах, я говорю название каждой и обещаю Лус, что на днях мы с ней пойдем и полюбуемся на живых птичек. Потом мы читаем про Берта и Эрни. Берт решил сам смастерить книжную полку, но все у него валится из рук: то он не может найти отвертку, то ему приходится в одиночку поднимать полку, чтобы закрепить ее на стене, но упрямец все равно не хочет просить помощи у Эрни. В конце концов полка падает ему на голову. Потом они с Эрни мастерят полку вместе. Мораль: сотрудничество — это хорошо. Однако оло непременно захотели бы выяснить, какие в точности родственные и общественные отношения существуют между Бертом и Эрни, какое право имел Эрни предлагать помощь и какое право имел Берт от нее отказываться, и далее, как был распределен результат их деятельности. К тому же они были бы совершенно уверены в том, что отвертка на самом деле не терялась, а исчезла из-за колдовства, ибо Берт сделал недостаточные приношения бабандоле,[128] когда пришел к нему за предсказанием по поводу предпринимаемого дела. Так вот и текут мои мысли, текут безостановочно, цепляясь одна за другую, и нет никакой возможности вернуть себе культурную девственность. Я лежу рядом с Лус, пока она не засыпает. Дитя моей души, на языке оло — сефуне. Между нами нет генетической связи, но я с радостью отдала бы за нее собственную жизнь, и, возможно, так оно и будет, если он найдет нас, и что тут может поделать эволюционная психология?
Смертная, грешная, но для меня…
Самая прекрасная.
Я возвращаюсь в кухню, присаживаюсь к столу и начинаю выводить узоры на красной малийской пыли. На глаза мне попадается мой дневник. Зачем я его достала сегодня вечером? Много, очень много времени я к нему не прикасалась. В нем есть вещи, которые вроде и не хочу понимать, однако, быть может, мне следует понять их сейчас. Из-за девочки, из-за того, что я уже не та. Это помощь. Проникновение в суть. На первых страницах осталось большое пятно от воды, но текст, написанный моим аккуратным почерком ученого, легко читается.
Глава вторая
21 августа, Сайоннет, Лонг-Айленд
Прошло месяцев семь с тех пор, как я в последний раз брала в руки этот дневник. В Нью-Йорке дни похожи один на другой. Никакой дельной работы, но я не чувствую себя несчастной или подавленной. Примерно два раза в неделю встречаюсь со своими друзьями или с друзьями У.: людьми театра, литераторами, художниками (их имена легко найти на страницах «Нью-йоркского книжного обозрения»). На приемах кто-нибудь из этих деятелей непременно бочком подбирается ко мне и расспрашивает, каков он в обыденной жизни, или высказывает мнение, что он изумителен и я должна им гордиться. Я и горжусь.
Дни мои спутываются в некое расплывчатое единство, но вот нечто вроде антропологической записи.
Место обитания — помещение на верхнем этаже, на Томас-стрит, в Трибеке, прекрасно обставленное и дорогое; оно не наше и передано нам в субаренду другом У., уехавшим куда-то снимать фильм. У. не нравится быть привязанным надолго к определенному месту и обстановке, и он доволен, что у меня такая же натура. Мы перелетные птицы, художники-номады, хотя только его можно считать истинным художником. Дети связали бы нас. Я ложусь поздно и поздно встаю, читаю главным образом бульварную литературу и смотрю телевизор, приглушив звук до необходимого минимума. Нередко мне приходится принять таблетку, чтобы уснуть. Дремать я не умею.
Поднявшись с постели, я готовлю завтрак для себя и для У., мы встречаемся за столом, здороваемся, обмениваемся добрыми словами. Я не спрашиваю У., как у него идут дела, и стараюсь поскорее уйти с глаз долой. Не слишком приятно находиться в доме, когда он работает. Возникает нервная вибрация. Я не его муза, и, кажется, его муза меня недолюбливает.
Можно взять такси и поехать в офис благотворительного треста Доу. Занятия там разные, но по большей части это чтение писем с просьбами о помощи и комментирование их для доверенных лиц и моего отца. Можно также оказывать помощь в ведении дел У. Я не принадлежу к числу Леди, Которых Приглашают на Ланч. Стараясь оставаться в курсе современной научной литературы по антропологии, я посещаю библиотеку Американского музея естественной истории и доказываю, таким образом, себе самой, что у меня еще есть профессия. Я не хожу туда слишком часто, ибо это меня огорчает, а если призадуматься всерьез, то и пугает. Ближе к вечеру я возвращаюсь в деловую часть города и отыскиваю У. Как правило, он сидит в «Одеоне», всегда за одним и тем же столом, и вокруг него вертятся дельцы, блестящие и остроумные. Он подставляет мне стул, я усаживаюсь, и женщины поглядывают на меня недружелюбно, когда думают, что я этого не замечаю, потому что каждая из них хочет быть за ним замужем, но, увы, они за ним не замужем, а я — да. Поболтав немного, мы все отправляемся в какое-нибудь хорошее и модное местечко поесть, в «Боули» или «Шантерель» например, и нам всегда удается получить столик, потому что для таких, как мы, всегда придерживают свободные столики. Потом мы едем в какой-нибудь клуб послушать музыку, и там для нас тоже всегда есть билеты и приглашения. Господи, мне и писать-то об этом скучно.
Иногда мне недостает бесцельных, ленивых предвечерий. Бывает, например, что У. не сидит в «Одеоне», а лежит у себя в комнате, вытянувшись на кровати, с каким-нибудь допингом или с открытой бутылкой. На сегодня его работа закончена, я присоединяюсь к нему, выпиваю то же, что и он, далее следует долгое, неторопливое совокупление, а потом мы возвращаемся к бурному образу жизни. Но сейчас я невероятно занята: изучаю язык йоруба[129] и культуру этого народа и одновременно подготавливаю материально-техническую базу для экспедиции для Грира. У. с энтузиазмом поддерживает меня, и это внушает мне некоторое беспокойство, но он уверяет, что никогда еще не видел меня на таком взводе и что ему кажется, будто у него роман с совершенно другой женщиной.
Позже, в тот же день
Я опустила причину, по которой прекратила свое писание, а причина заключалась в том, что У. заглянул в дневник мне через плечо. Я никогда не возражала против этого, полагаю, из малодушия, к тому же это не имеет особого значения, поскольку мы едина плоть и так далее. Я могла бы сделать из этого своего рода игру, чтобы позабавить нас. Если бы я была другой женщиной. Или я могла бы разозлиться, но мне не нравится злить его, и, в конце-то концов, по сравнению с тем, что мы пережили вместе, это мелочь. Я просто решила записать, как оно было. Можешь лгать как хочешь в печати, но в дневнике веди себя честно. М. научил меня этому, и я восприняла урок всерьез, хотя это могло быть всего лишь одним из его обычных иронических замечаний. Он утверждал, что у меня недоразвито чувство иронии.
Этот дневник новый, его дал мне отец для нашего путешествия. Бог знает, где отец его откопал, но мне он нравится. Несколько сотен неразлинованных страниц очень тонкой бумаги, на которой печатают Библию. Бумага защищена от повреждений толстыми алюминиевыми корочками. Они снабжены застежкой, которую можно запереть на замочек. Это будет мой африканский полевой дневник.
24 августа, Нью-Йорк