Ну, в общем-то, проблема с подружками и закадычными приятелями дело обычное… В присутствии Скитера Орни как будто терял процентов двадцать своего интеллекта, хотя по правде, так Скитер, закончив частную среднюю школу Эндовера, которую сам в шутку называл школой Энди-вора, все-таки успел поучиться в Университете штата Пенсильвания, но потом бросил и в 1973 году поступил в морскую пехоту, где и познакомился с Орни. Оба не хотели упустить возможность поучаствовать в той войне. О своей семье Скитер высказывался туманно, говорил только, что папаша его плутократ и он с ним не особо водится. Мне это показалось странным, потому что такие, как Орни, крепко держались за родичей, каковы бы эти родичи ни были, но, как оказалось, на Скитера многие правила не распространялись. Он посмеивался даже над философскими идеями Орни и не считал нужным готовиться не только к концу света, но, строго говоря, даже к послезавтрашнему дню. Во всяком случае, такое он производил впечатление, хотя на деле являлся компетентным, успешным бизнесменом, занимавшимся продажей оружия. Он жил в Келсо, Виргиния, примерно в четырнадцати милях по другую сторону хребта Самптер Ридж, где управлял фирмой под названием «Чокнутый оружейник», обороты которой не ограничивались продажей нуждающимся жителям кольтов и «ремингтонов». Скитер являлся оружейным дилером серьезного масштаба и разъезжал по всему миру, покупая и продавая свой смертоносный товар. Он был первым человеком, который заговорил со мной об Африке, но тут мне приходится прерваться, потому что у меня закончилась третья тетрадка.
Вскоре после сдачи Метца пруссакам обезумевший Жорж де Бервилль отправил свою дочь на восток, в Париж, где, как он думал, будет безопасно. Мари Анж прибыла в столицу на второй день сентября, но не прошло и трех недель, как город был осажден противником. На первых порах она жила у тетушки Авроры, но вскоре связалась с Институтом вспомоществования, присоединившись к попечительницам недужных, посвятившим себя уходу за больными, и богатыми и бедными, в их собственных домах. Всю ужасную зиму 1870 года Мари Анж неустанно трудилась в бедных кварталах Левого берега, снабжая нуждающихся, по мере возможности, едой, углем и лекарствами, которые покупала на свои средства по взвинченным осадой ценам, а когда в городе не осталось ничего ни за какие деньги, несла добрую улыбку и слова утешения.
Париж капитулировал в январе, но мучения города были далеки от окончания. В марте парижане восстали, и в городе установилась революционная власть, известная как Коммуна. В это время Мари Анж работала в Нейли, который усиленно бомбардировали правительственные силы. Когда Коммуна начала гонения на религию и священников, она просто сняла форму Доброго Вспомоществования и снова облачилась в тот наряд, который послужил ей в битве при Гравелотте.
Весной правительственные войска развернули наступление, и коммунары были оттеснены назад к нескольким хорошо укрепленным бастионам. В последнюю неделю мая Мари Анж оказалась в винном погребе на Монмартре, где организовала перевязочный пункт. Вместо медикаментов и бинтов у нее имелись вино, старая мешковина да отмытые в уксусе тряпки, на которые порвали одежду убитых. Двадцать третьего мая окруженные со всех сторон и подавляемые жестоким обстрелом коммунары пали духом и начали покидать Монмартр. Спутники Мари Анж настоятельно уговаривали девушку бежать, ибо она уже ничем не могла помочь умирающим мужчинам и женщинам, находившимся на ее попечении, а наступавшие войска расстреливали каждого попадавшегося им мятежника. Она чуть было не поддалась этим уговорам, когда, как писала впоследствии,
«неожиданно рядом со мной появилась фигура Девы Марии, которая сказала мне:
„Как я не покинула моего Сына у подножия креста, так и ты не покидай тех, кто вверен твоему попечению, ибо они тоже любимы Христом“.
Вняв этому призыву, я укрепила свой дух и приготовилась к смерти, хотя и была опечалена тем, что уже не увижу моего дорогого папы и братьев до нашего славного воссоединения на Небесах».
Потом послышались последние выстрелы, и дверь с грохотом распахнулась. Солдаты бросились на беспомощных раненых с багинетами, но Мари Анж преградила им путь своим хрупким телом и воскликнула:
– Солдаты Франции! Неужели вы не христиане? Во имя Христа и его благословенной Матери, пощадите этих несчастных!
Скорее всего, мольба не возымела бы действия и Мари Анж де Бервилль встретила бы в том ужасном подвале свою кончину, не направь в тот самый момент в то самое место Провидение Господне лейтенанта Огюста Летука. Этот молодой человек был близким другом Жана Пьера де Бервилля и часто бывал в Буа-Флери. Ударив по ружьям саблей, он вскричал:
– Глупцы! Неужели вы убьете ангела?
Глава пятнадцатая
Долгие часы они двигались на север, а потом на восток, в ту часть Флориды, где Лорна никогда не бывала. Когда машина съехала с главной автострады, они как будто попали в иной мир, далекий от упорно навязываемого штату образа курортного рая. Путь их лежал по двухполосному гудронному шоссе с мутными канавами по обочинам, мимо выжженных солнцем убранных плантаций сахарного тростника, и им часто приходилось медленно тащиться позади трейлеров, нагруженных доверху срезанными тростниковыми стеблями. Один раз они обогнали открытый грузовик, набитый стоящими впритык сезонными рабочими. Мужчины и несколько женщин были замотаны шарфами, чтобы хоть как-то укрыться от пыли, запорошившей одежду и выбелившей их сливово-черную кожу.
– Моя судьба, – сказал Паз, когда они проезжали мимо, – хотя это не кубинцы, а выходцы с Ямайки. Их привозят на сезон уборки урожая. Американцы не хотят рубить тростник.
– И что ты по этому поводу чувствуешь?
– По поводу того, что американцы не хотят рубить тростник? Это национальный скандал.
– Нет, насчет того, что тебе удалось избежать такой судьбы.
– Ну, полагаю, это меня не огорчает, – сказал Паз.
Лорна почувствовала, что краснеет.
– Я не хотела…
Но он прервал ее:
– Нет, все в порядке, однако должен сознаться, иногда я хватаю свой мачете и вырубаю акр-другой, чтобы не утратить навык, на тот случай, если вы все-таки решите, что равноправие было не самой удачной идеей. Ну а как ты? Ты избежала своей судьбы?
– Нет, я прочно обосновалась на предназначенном мне месте. Отец с самого начала стремился к тому, чтобы я выросла смышленой особой, получила приличное образование, уважаемую профессию и, непременно, академическую степень, а также решала кроссворд в воскресном выпуске «Таймс» менее чем за двадцать минут.
– Двадцать минут это совсем неплохо, – заметил Паз. – Мне требуется три.
– Не может быть!
– Еще как может. Я просто берусь за него на следующей неделе, когда они печатают ответы. На это вообще не уходит времени.
– Ладно, смейся, если тебе угодно, но для меня это важный ритуал, составная часть самоуважения. Правда, мой брат Берт чувствует себя, в том числе и в отношении кроссворда, так же как и ты. Он избежал своей судьбы.
– Вот оно что? А кем он должен был стать?
– Врачом, причем не простым, а известным исследователем, доктором медицины, который разработает методику излечения рака. Но выяснилось, что он явно предпочитает медицине деньги и девушек. Сейчас братишка подвизается в Нью-Йорке на бирже, занимается ценными бумагами, и дела у него, как я понимаю, в полном порядке: шикарная квартира в самом лучшем районе и все такое. Женат в третий раз, потому что, я думаю, две первые жены были недостаточно прекрасными, чтобы соответствовать его утонченным запросам. К счастью, у отца имелся в запасе еще один ребенок. К сожалению, девочка. К счастью, с академическими способностями, несколько лучшими, чем у Берта. К сожалению, недостаточными, чтобы получить медицинское образование. К счастью, вполне удовлетворительными, чтобы получить степень доктора философии в Лиге плюща,[218] так что теперь отец может с гордостью представлять: «А это моя дочь, доктор Уайз».
– Значит, до создания лекарства от рака еще далеко?
– Боюсь, да, и это весьма печально. Ну и вонь! Что это?
– Рафинирование. Сахарный завод. Как будто стадо бронтозавров накачалось ромом и их вырвало. Ничего, мы скоро отсюда выберемся. Печалиться не стоит, тебе ведь не придется дышать этим каждый день.
– Похоже, ты проникся сочувствием к моей доле, а?
– Не проникся, хотя сразу сознаюсь, что это вызвало бы у меня живой интерес, случись мне соприкоснуться с проблемой рака. И у твоего брата, кстати, тоже. Но вернемся к судьбе и предначертанию: парень, к которому я тебя везу, был от рождения предназначен для того, чтобы стать полицейским детективом, создан для этого, как Моцарт для музыки или Майкл Джордан для баскетбола, – именно такой уровень. Он раскрыл больше преступлений, чем кто-либо еще в истории Майами, а в результате его выперли из полиции из-за обстоятельств, на которые он не мог повлиять.
– А что с ним случилось?
Паз изложил официальную версию, сводившуюся к тому, что Клетис был доведен до безумия якобы колдовскими, а на деле наркотическими препаратами африканского происхождения, а когда Лорна захотела узнать побольше о деле убийцы вуду, рассказал кое-что еще, не выходя за рамки все той же официальной версии.
– Что-то тут не так, – заметила она. – Ты все это излагаешь таким тоном, словно один из прошедших промывание мозгов ветеранов Корейской войны, когда их расспрашивают об использовании биологического оружия.
– То есть ты улавливаешь, что я недоговариваю.
– Это мой хлеб, я ведь психолог. А что произошло на самом деле?
– Ты не поверишь.
– Испытай меня.
– Ладно. В Африке есть племя, которое владеет настоящей магией. Тамошние колдуны способны насылать сны, становиться невидимыми, создавать зомби. Они умеют изготавливать психоделические снадобья в собственных телах и заставлять людей видеть то, что эти чародеи хотят им показать. Один афроамериканец отправился туда, выучился колдовству, а потом вернулся сюда и начал потрошить беременных женщин, чтобы получить силу, необходимую ему для уничтожения Америки, и мы никак не могли его остановить. И духи существуют.