– При этой декламации голос Эммилу меняется, становится громким и каким-то отрешенным, а сама она чем-то напоминает Ойя на церемонии бембе.
Легкий ветерок шелестит в листьях кротона, и Лорна ежится, пытаясь измыслить какой-нибудь логический довод против падения Запада и одновременно удивляясь, чего ради она вообще лезет со своей логикой к фанатичке? У которой, впрочем, еще осталось что сказать.
– А не приходило ли вам в голову, доктор Уайз, что, возможно, вы тоже служите его орудием, и все, что произошло с нами и между нами, есть часть чего-то большего? Он провел вас через все эти испытания не напрасно, а с некой великой целью, пусть даже вам не дано будет узнать, с какой именно. Возможно, вы произведете на свет дитя, которому суждено спасти мир! Нам, смертным, будущее неведомо. – Эммилу медленно качает головой, встречается с Лорной взглядом, и столь велика в нем печаль, столь велико сострадание, что гнев Лорны утекает, словно сквозь пальцы, хоть она и силится его удержать.
– У меня не будет никаких детей, – кричит Лорна, – я умру, и нет там никакого Бога!
Происходит нервный срыв. Она кричит так громко, что распугивает птиц, отчаянно бьет кулаками по столу и швыряет чашку в ствол дерева, разбив ее вдребезги.
– Я умру, и нет никакого Бога! – выкрикивает она сквозь рыдания, стыдясь себя, но не имея сил сдержаться. Пусть этого Бога и нет, но почему, за что он решил замучить ее до смерти? Это несправедливо! Нечестно!
Эммилу, вскочив со стула, крепко обнимает ее и поглаживает по волосам, бормоча что-то невнятно-успокоительное.
– Прости, – произносит Лорна, когда восстанавливает способность к членораздельной речи. – У меня рак. Исцелил бы меня Бог, если бы я молилась?
Лорне страшно слышать, как с ее уст слетают эти, произнесенные дрожащим голосом слова.
– Я не думаю, что это сработает таким образом, – говорит Эммилу, – но помолиться никогда не вредно. Если хотите, я помолюсь вместе с вами.
– О, какой в этом смысл! – бросает Лорна, когда ее отвращение к себе пересиливает ужас. – Должно быть, каждый падающий самолет прямо-таки распирает от молитв, но это не мешает ему разбиться.
– Все так, но если кто-то из них молится искренне, то он, в последние свои мгновения, молится о милости Господней. На самом деле это единственное, о чем вообще можно молиться по-настоящему.
– Ага, как я понимаю, речь идет о Небесах? О загробной жизни?
– В которую вы не верите, – уточняет Эммилу.
– Конечно, нет!
– Ну а чего тогда бояться? Угасания? Но разве дни нашей жизни не угасают, один за другим? И что такого случится, если вдруг угаснут все огни? Вы-то этого уже не узнаете, по определению.
Лорна сморкается в бумажную салфетку.
– Вот спасибо! И почему это меня не утешает? Тебя-то, наверное, поджидают хоры ангелов и вечные гимны.
– Чего-чего, а этого не знаю. Нам советуют не предаваться умозрительным спекуляциям на эту тему: глаз не видел, ухо не слышало, и не вошло в сердце человека то, что Господь приготовил для тех, кто любит Его. Я уверена в радушном приеме в вечность и воскрешении моего тела, но о том, как именно все это будет осуществляться, мы, по правде, не имеем ни малейшего представления. Лишь чаем подобия Воскресения Христова. Это за пределами времени, и мой мозг просто не может постичь идею существования без длительности, точно так же, как, наверное, гусеница не в силах постичь бабочку, хотя это и ее будущее.
Лорна смотрит на нее, готовя какую-то циничную ремарку, но тут прилетевшая со двора бабочка, маленькая, ярко-голубая, с оранжевыми глазками на крылышках, легко садится Эммилу на плечо. За ней прилетает другая, третья. Они садятся на Эммилу, на стол, стулья, на саму Лорну. Время замедляется и останавливается, ветерок затихает, листья падают бесшумно, и какой-то не поддающийся исчислению период они вместе испытывают существование без длительности. Потом бабочки разом, единой голубой вспышкой, срываются с места, взмывают в небо и рассеиваются.
– Вот так, – говорит Эммилу с довольной улыбкой.
Лорна чувствует, что у нее пересохло во рту, и только после этого осознает, что все это время сидела с отвисшей челюстью. Эммилу же, как ни в чем не бывало, продолжает:
– Мне вспомнилось кое-что из сказанного Терезой из Лисье. Она с юности страдала от тяжкого недуга и умерла, кажется, лет в двадцать пять или около того, так вот, она говорила примерно следующее: «Мне не важно, жива я или умерла, потому что я все равно чувствую себя, как на Небесах, и что в таком случае может изменить смерть?» Пожалуй, это во многом схоже с моими нынешними ощущениями. Хотя, конечно, большинство людей пребывает в аду.
Лорна понимает ее неправильно.
– Ты думаешь, я отправлюсь в ад? – восклицает она.
– Конечно, нет. У вас гораздо больше шансов попасть на Небеса, чем у меня. Вы ведь, наверное, за всю свою жизнь не совершили сознательно ни одного дурного поступка. Работаете с больными, стараетесь их вылечить и берете меньше денег, чем могли бы заработать другими способами. Причем занимаетесь всем этим только по природной склонности к добру, а не потому, что боитесь ада. Меня побуждает к добрым делам мой Господь, а вы производите их сами собой, как чистый родник. Вы куда лучший человек, чем я могу надеяться хоть когда-то стать, и дьявол вообще не имеет над вами никакой власти.
Лорна вскакивает на ноги. Эти последние слова, наряду с бабочками, эскимосами, шизофреническими ангелами, Маленьким Цветком, – все это для нее уже слишком.
– Я должна идти, – выпаливает она. – Мне нужно в клинику.
Бегом к материализму, убежать от всего этого… пусть это надежда, пусть что угодно, но она ничего не может с собой поделать.
Она даже не умывается, просто хватает ключи, бумажник и медицинскую карту из Университета Джорджа Вашингтона, садится в машину, набирает, пока едет, номер доктора Моны Гринспэн и производит на ее секретаря такое сильное впечатление пациентки, находящейся на грани психоза, что перепуганная женщина говорит, чтобы она приезжала прямо сейчас.
Лорна сдает анализы, ей делают рентген, а потом она мучительно долго ждет, пока наконец дверь открывается и входит с толстой стопкой папок в руках доктор Мона Гринспэн, маленькая женщина с шапкой седых волос над интеллигентным лицом.
Она садится на маленький табурет и с ходу говорит:
– Начнем с хорошей новости: никакой лимфомы у тебя нет.
– Что? Да как это так? У меня все симптомы лимфомы четвертой стадии, и положительная биопсия, и результат компьютерной томографии из Вашингтона.
– Ну что я могу сказать: Университет Вашингтона – солидное заведение, но люди есть люди, и им свойственно ошибаться. Да, лимфатические узлы припухли, но это не злокачественное новообразование. У тебя инфекция. Поэтому и узлы воспалились, отсюда и лихорадка, и потеря веса.
– Инфекция?! Что за инфекция?
– Смешно сказать, бруцеллез.
– Что? Я думала, что это болезнь крупного рогатого скота.
– Все так, но люди тоже болеют этим, и это не шутка. Доводилось тебе в последнее время находиться рядом с сельскохозяйственными животными?
– С коровами. Но симптомы появились раньше.
– Тогда как насчет пастеризованных или импортных молочных продуктов, например сыров?
Лорна мысленно возвращается назад.
– Гимнастический зал. Бетси. Я ела албанский козий сыр в ресторане здорового питания. Он был нулевой жирности. Господи, что за идиотка! – Она хлопает себя по лбу.
– Я не закончила. Я так понимаю, что ты и о своей беременности не знаешь?
Следует немая сцена, с открытым от изумления ртом.
– Этого не может быть. Я же на пилюлях.
– Милая, мне ли не знать, что ты на пилюлях, я ведь твой доктор. Но в одном случае из ста они не срабатывают, и тебе, видимо, в этом смысле повезло. Так или иначе, срок примерно пять недель. Неужели ты не заметила задержку месячных?
– Я думала, что это рак, – всхлипывает Лорна. – Господи, так выходит, тошнило меня именно поэтому?
– Верно. А зуд – это аллергическая реакция на песчаных мух, в Южной Флориде их полным полно. В общем… когда я была в интернатуре, мы называли это синдромом фон Веллингхаузена: группа не связанных один с другим симптомов, которые в совокупности воспринимаются как картина некоего нового или более сложного заболевания. Но вернемся к бруцеллезу. Тут есть угроза спонтанного выкидыша, у женщин она не так сильна, как у коров, но все-таки вполне реальна. Итак, что ты хочешь предпринять относительно своего состояния? Я так понимаю, что это случайная беременность…
– Нет! Я хочу сохранить его, – выпаливает Лорна, не успев даже подумать.
Доктор Гринспэн бросает на нее быстрый пристальный взгляд и улыбается.
– В таком случае займемся этим. Начнем прямо сейчас, с рифампина.
На звонок в дверь никто не ответил, и Паз ощутил легкий укол страха. Машины Лорны на месте не было, но это могло значить все, что угодно. Он открыл дверь своим ключом и остановился в маленьком коридоре, поставив пакет из бакалеи на пол и прислушиваясь. Ничего, звуки пустого дома, а потом что-то еще, монотонный гул. Ага, – смекнул он спустя мгновение, тут все ясно. Паз занес пакет на кухню, выложил содержимое на кухонный стол, достал сотовый, нажал клавишу быстрого набора номера Лорны и послал ей сообщение: «Позвони мне». Отклик последовал незамедлительно, стоило ему сунуть телефон в карман.
– Где ты? – спросил он, потом услышал новость.
– Ну что ж, – сказал он, – это здорово. – Потом, после паузы, добавил: – Вообще-то я считал бруцеллез чем-то таким, вроде венерического заболевания, распространенного среди голубых. Что?
Последовала еще одна, более долгая пауза. На сей раз Паз почувствовал головокружение, и ему пришлось схватиться за спинку стула.
– А она уверена? – уточнил он. – Ну что ж, нам повезло. Я так понимаю, что мне придется на тебе жениться и оставить свои мечты о карьере в шоу-бизнесе. Нет, я не шучу. Нет, послушай меня. Это не вопрос давления. Давления тут и рядом не лежало. С тех пор как того придурка выкинули из окна, вся моя жизнь понеслась как по скоростной трассе, причем за рулем кто-то другой. Единственное, что делаю я, это смотрю в окно, на пробегающий мимо пейзаж. Ты тоже это чувствуешь?