Он попробовал немного двигаться, чувствительность в конечностях вернулась, но та область, где была рана, оставалась онемевшей. Чань повернул голову – край шлема впился в его шею.
Кардинал вздрогнул, почувствовав, как кто-то дружелюбно похлопал его по животу. Он натянул цепи и потребовал освободить его. Собственные слова чуть не оглушили его, но потом пластинка, закрывавшая его рот, открылась. В отверстие пропихнули влажную вату, и он почувствовал запах эфира.
Когда Чань снова проснулся, оказалось, что он лежит на животе, шея была неудобно вывернута из-за шлема, и что-то острое исследовало его спину. Он лежал неподвижно, пытаясь скрыть, что пришел в сознание, но вот позвоночник пронзила острая боль, и Чань громко застонал. Задвижку, закрывавшую рот, снова открыли, и он получил новую дозу эфира.
Кардинал просыпался и опять засыпал, это продолжалось бесконечно. Он все время чувствовал прикосновение чьих-то рук, за ним постоянно наблюдали. Как долго пленник здесь пробыл? Его существование не имело смысла. Сделал ли он что-то дурное? Кардинал не помнил. Или, может быть, он умер и находился в аду?
Чань связывал подобные мысли с пережитыми химическими кошмарами и старался сосредоточиться каждый раз, когда приходил в сознание, вспоминая потерянный им мир… свои комнаты, русские бани, библиотеку и опиумный притон. Он не мог не отметить с иронией: неужели он наконец обрел забвение, к которому стремился годами?
А Селеста? Чань вспомнил с досадой их последние минуты в лесу. Как глупо было с ее стороны поцеловать его, а он оказался еще большим дураком, когда ответил на поцелуй. О чем думал кардинал – овладеть ею прямо там, в папоротниках? И что потом? Чань мог себе представить всю нелепость – нет, это слишком слабое определение для последствий столь бессовестного поступка: подавленность, чувство вины, оцепенение. На его совести и так было немало всего. Чань надеялся, что она убежала от графини, нашла Свенсона и сумела ускользнуть. Он провел языком по губам, вспоминая неожиданную мягкость ее губ. И ее желание. Как мужчина, чьим основным интимным опытом было общение с проститутками, Чань знал, что именно страстное желание, проявленное Селестой, как гвоздь пронзило его разум. Но теперь рассудок к нему вернулся. Чань попытался представить, как они вместе гуляют по улице. Даже если бы он хотел этого, что вряд ли, то девушке этого мира, какой бы доступной она ни была, представление о совместном развлечении покажется совершенно абсурдным – все равно что сажать кукурузу в снег.
Он очнулся и крепко зажмурился, чтобы защититься от слепившего света. Шлем сняли. Чань скосил глаза и увидел его на стене: кованая бронза с двумя круглыми стеклянными пластинами, закрывавшими глаза и похожими на сенсоры насекомого, – сейчас они были черными и непрозрачными. Все отверстия также сейчас были закрыты. Шлем, созданный для того, чтобы защищать от расплавленной синей глины.
Он был пленником графа д’Орканца, чей извращенный ум теперь жил в теле Роберта Вандаариффа. Кого же еще? Остальные были мертвы. Чань сделал все возможное, чтобы убить графа, и не сумел. У него мурашки побежали по коже. Вдруг его оставили в живых, только чтобы отомстить?
Откуда-то из-за слепящего сияния донесся тихий хихикающий голос:
– Вы так долго не видели света, что могли превратиться в крота.
Чань моргнул и разглядел мягкое кресло. В нем сидел, одетый в деловой костюм, поверх которого был клеенчатый фартук, Роберт Вандаарифф.
– Вы под моей защитой.
Вандаарифф оперся на тонкую черную трость, встал и подошел к столу. Он ступал неуверенно, и, когда вышел на свет, оказалось, что лицо его испещрено морщинами.
– Реинкарнация не красит вас. – Голос Чаня был хриплым. – Вы похожи на вареную рыбу.
– А вы еще себя не видели в зеркале.
– Теперь, когда я в сознании, могу я получить свою одежду?
– Вам холодно?
– Я голый.
– Вы стесняетесь? – Вандаарифф оценивающе взглянул на тело Чаня. – Красивый мужчина – конечно, если не обращать внимания на шрамы. Так много шрамов… в основном ножевые, грубо зашитые. Но ваше лицо… раны серьезные, и большинство людей сочтут их ужасающими, я в этом уверен. Ваши глаза необычно чувствительны – даже когда вы спите, то морщитесь от света фонаря. Не возражаете, если я спрошу о причине?
– Кавалерийский хлыст.
– Жестоко. Как давно это случилось?
– Где моя одежда?
– Не имею представления. Сожжена? Нет, кардинал Чань, вы сейчас почти такой, каким появились на свет. Одна из причин – затруднить ваш побег, если вы окажетесь настолько изобретательным, что попытаетесь. Но главное: так вас легче исследовать.
– С какой целью?
– Отличный вопрос. Вместо ответа спрошу вас, раз уж мы беседуем. Что вы помните?
Повисла пауза. Чань знал, что его неспособность вспомнить что-либо после ранения в лесу была прямым результатом манипуляций, проделанных Вандаариффом. Поскольку сказать ему было нечего, единственной надеждой было спровоцировать собеседника.
– Я помню, как саблей выпустил вам кишки на дирижабле.
– Но это был вовсе не я, – миролюбиво ответил Вандаарифф. – Это был бедный граф д’Орканц. Я находился в то время в Харшморт-хаус, где меня бросили прежние друзья.
– Вы имеете в виду, что они оставили там безмозглого идиота. Я видел вас – его, – и я видел все, что произошло в Парчфелдте! Как, черт побери, вы выжили? Толпа собиралась разорвать вас на куски.
– Очень хорошо. Дирижабль и завод. А еще? Что из последующих событий вы помните, кардинал Чань?
Чань натянул цепи и засопел.
– Если вы что-то сделали со мной, то обещаю вам…
– Сделал с вами? Я спас вашу жизнь.
– Ради чего?
– Еще один превосходный вопрос. Вы просто кладезь.
Чань повернулся на звук, раздавшийся слева от него – отодвинулась стенная панель. Вошел высокий человек в блестящем черном плаще, шелк прошелестел, задев дверной проем. Хотя он не был стар, у него были седые, совсем белые волосы до плеч, а кожа смуглая, как у малайского матроса. Он молча поклонился, а потом мягко произнес:
– Приношу извинения, милорд…
– Да?
– Еще один инцидент у ворот. Мужчина. Один. Не местный.
– Не из городка? Господи, он жив?
– Жив.
Седовласый мужчина безучастно посмотрел Чаню в глаза.
– Приведите его, мистер Фойзон, – с воодушевлением произнес Вандаарифф. – Мы используем все возможности, чтобы расширить наши знания.
Фойзон поклонился и вышел. Какой городок? Чань не видел ничего, что помогло бы понять, где он находился. Если бы только он не был так слаб. Через дверь кардинал услышал, как несколько мужчин тащили какой-то груз. Вандаарифф потирал руки, как будто ждал, когда ему принесут его любимое блюдо.
– Что с остальными? – Чань не смог сдержаться. – Селеста Темпл, Свенсон, графиня?
– Разве вы не знаете?
– Отвечайте, черт бы вас побрал!
– Они все мертвы, – ответил Вандаарифф. Потом улыбнулся. – Иначе говоря, полностью мне принадлежат.
Хихикая, он похромал к двери, вышел и плотно закрыл ее за собой. Стены были не настолько толстыми, чтобы заглушить крики. Наконец Фойзон вошел со склянкой эфира, и Чань с облегчением погрузился в беспамятство.
Он снова пробудился, лежа лицом вниз, от неожиданной боли, острой, как укус змеи, пронзившей его поясницу.
– Не двигайтесь, – предупредил Вандаарифф. – Это только затянет борьбу.
– Что… это за борьба? – с трудом спросил Чань: его подбородок был прижат к доскам.
– Борьба металлов.
Холод охватывал позвоночник Чаня.
– Алхимия говорит, что различные металлы связаны решеткой силы. Природная кровь в вашем теле, кардинал, насыщена железом, поэтому мы начали с вектора вполне традиционного магнетизма.
– Вы безумны, безумны, как бешеный пес.
– Ваше тело, конечно, лишилось жизненно важных солей, небесных компонентов. После их восстановления может начаться настоящая работа…
Фойзон стоял в тени, его белые волосы светились в сумраке. Холод пополз от поясницы кардинала вниз по ногам. Он стучал зубами.
– Я уже убил вас однажды. И сделаю это снова. – Чань едва мог говорить. – Что еще за работа?
– Засуньте кляп ему в рот, мистер Фойзон. Будет непростительно, если из-за этой дрожи он выбьет себе зуб.
Вандаарифф наклонился к уху Чаня.
– Настоящая работа небес, кардинал.
Конец беседы прервал вошедший Фойзон. У него в руках был керамический сосуд, из которого торчала деревянная ложка. Он увидел, что Чань в сознании, и поставил сосуд. В нем был отвратительный комок какой-то серой массы.
– Это то, что я ел? Если вы освободите мою руку, я смогу есть сам.
Фойзон проигнорировал слова Чаня и вместо этого посмотрел на его чресла.
– Вам нужно ведро?
– Вы еще и прибираете за мной? Хочется верить, что, занимаясь этой важной работой, вы не запачкали свои нарядные рукава.
Фойзон только проверил прочность цепей и, удовлетворенный ею, покинул комнату.
– А как насчет настоящего ужина? – издевательски осведомился Чань.
Постепенно он начал согреваться, потом ему стало жарко, кардинал горел в лихорадке. Это тоже прошло. Участок спины возле раны оставался бесчувственным, но Чань больше не ощущал себя слабым инвалидом.
Приковылял, опираясь на трость, Вандаарифф, под мышкой – кожаный саквояж. Поставив его на пол, он покопался там рукой в перчатке. Чань услышал, как что-то щелкает, словно костяшки счетов, и в руке Вандаариффа оказалась пачка синих стеклянных пластинок. Лорд разложил их на столе, будто пасьянс, его глаза сверкали каким-то неприятным блеском.
– Без шлема? – спросил Чань.
– Не сегодня.
– Это для меня?
– Вы должны заглянуть в них. Я бы предпочел, чтобы вы самостоятельно открыли глаза, но могу позвать Фойзона.
– Какие они содержат события? Что вы хотите, чтобы я увидел?
– Ничего, – сказал Вандаарифф. – Я хочу, чтобы ваше тело снова чувствовало.
Первая пластинка отправила Чаня в самый разгар веселых танцев где-то в сельской местности, на каждой его руке висело по ядреной сельской девице. Скрипка пела в ушах. Вандаарифф убрал карточку, и пленник снова оказался в зловещей комнате, вспотевший и задыхающийся.