Справа на реке виднелся широкий голландский шлюп, выкрашенный теплой желтой краской цвета спелой груши. Он стоял на якоре довольно далеко от берега, а на палубе были вооруженные охранники. Он и раньше видел такие меры предосторожности для особо ценных грузов, и этот шлюп не был исключением. Из страха перед грабежами всю реку запрудили корабли, не приближавшиеся к берегу.
На углу той улицы, где жил Чань, стояло полуразрушенное здание, и он залез в него через разбитое окно. Кардинал вытащил один из ножей Фойзона, но добрался до крыши без всяких происшествий. Потом прошел по крышам четыре здания и в тишине перепрыгнул на крышу пятого, приземлившись на корточки. В окнах горели свечи и лампы, но в его комнате никто не подавал признаков жизни. Чань толкнул створку, подождал, а потом проскользнул внутрь. Никого. Пол у окна был запачкан перьями и птичьим пометом.
Немногие вещи вызывали у Чаня сентиментальные чувства, и большинство из них – красное кожаное пальто, трость и книги – он уже потерял. Искренне жалея об утрате, он тем не менее почувствовал и оттенок облегчения: чем больше из прошлого исчезнет, тем меньше он будет чувствовать его холодные объятия.
Он зажег свечу и, соскоблив грязь с оконного переплета, захлопнул окно. Чань быстро снял с себя одежду Фойзона и разложил свою – красные брюки в тонкую черную полоску, черную рубашку, чистый шейный платок и чистые носки. Мужчина на мгновение застыл, голый по пояс, раздумывая: зеркало для бритья было под рукой. Но потом натянул чистую рубашку, решив, что у него нет ни достаточного света, ни времени, чтобы осмотреть рану. Чань снова обулся в ботинки Каншера и запасся парой свежих носков, платком, перчатками и еще одной парой темных очков. Защитные очки каменотеса были большой удачей, но он не мог в них драться: они сужали его поле зрения.
Он опустился на колени перед обшарпанным комодом и выдвинул нижний ящик – там были навалены наручные часы, ножи, иностранные монеты и потертые записные книжки, – вынул его и поставил на пол. Достал опасную бритву с ручкой из черного дерева и положил в карман рубашки. Чань прижался лицом к комоду и запустил руку туда, откуда вынул ящик. Он нажал кнопку, и ему в руку упала деревянная шкатулка, в которой хранились три банкноты, свернутые в плотные трубочки, как сигареты. Чань по одной, будто заряжал барабан револьвера, переложил их в тот же карман, куда уже пристроил бритву, и снова вернулся к шкатулке. Под банкнотами лежал металлический ключ. Чань положил его в карман, убрал шкатулку на место и задвинул обратно ящик.
Ему пришлось снова надеть черный плащ Фойзона. Он действительно оказался теплее, чем представлялось раньше, и, в конце концов, это был трофей.
«Вавилон» находился на границе собственно театрального квартала поблизости от нескольких отелей с сомнительной репутацией, поэтому неудивительно, что он ставил не обычные пьесы, а «исторические» костюмные представления. Их исторический колорит заключался в том, что персонажи были одеты в весьма откровенные костюмы. Единственное представление, которое видел Чань – в это время он выслеживал молодого виконта, наивно посчитавшего, что, получив титул, он может не платить прежние долги, – называлось «Потерпевшие кораблекрушение на Бермудах». В шоу участвовали духи ветра и воды, мускулистые матросы и фигуристые туземки в юбочках из листьев, которые с визгом разбегались еще до того, как вышеупомянутые духи начинали творить недобрые дела. Как и подобает заведению, отдающему столь щедрую дань фантазии, владельцы «Вавилона» не позволяли поклонникам своих звезд толпиться перед служебным входом: он выходил на тихую улочку, где не было возможности сделать деньги. Вместо этого актеры после спектакля покидали театр через проход, ведший в отель «Юстас», располагавшийся в соседнем здании – а там было и шампанское, и номера, и владельцы «Вавилона» получали свою долю и от того, и от другого.
Служебный вход все же привлек внимание по крайней мере одного скрытного и хитрого человека. Кардинал Чань подошел к нему никем не замеченный и открыл замок с помощью прихваченной из дому отмычки, полный решимости перерезать Пфаффу горло, если тот даст ему хоть малейший повод.
Время было слишком раннее даже для цирковых номеров, показывавшихся до начала основного представления, но вскоре за кулисами появятся рабочие сцены (обычно это были матросы: они умело управлялись с канатами и не боялись высоты) и актеры, готовящиеся к спектаклю. Чань находил подобные развлечения скучными. Разве в мире и без того было мало притворства, манерности и визга, чтобы видеть это еще и на сцене? Никто из знакомых Чаня не разделял его отвращения к театру. Он знал, хотя они и не беседовали на эту тему, что доктор Свенсон обожает театр, возможно, даже оперу, для кардинала, правда, между драмой и оперой не было различия: он не сомневался, что чем серьезнее к представлению относятся поклонники, тем оно глупее и бессмысленней.
Человек, которого он преследовал, больше всего в мире любил театр. Чань нашел деревянную лестницу, привинченную к стене, и тихо вскарабкался по ней на узенький мостик, находившийся над бархатным занавесом и кулисами. Джек Пфафф обожал красоту, но у него не было денег, чтобы присоединиться к влюбленным дуракам в «Сент-Юстасе», поэтому ему приходилось прятаться и наблюдать за ними тайком. За мостиком есть еще один замок, если его открыть, то эффекта неожиданности не будет. Чань в нем и не нуждался. Он повернул ключ и вошел в мансарду Джека Пфаффа.
Мистера Пфаффа дома не было. Чань зажег свечу рядом с продавленной кроватью: облупившиеся стены, пустые темные бутылки, заплесневевший и обгрызенный крысами ломоть хлеба, банки с мясными консервами и вареньем – одна из них, закрывавшаяся вощеной бумагой, была крысами опрокинута набок и вылизана, рядом с кроватью – кувшин, в нем оставалось еще немного мутной воды. Чань открыл платяной шкаф Пфаффа – это был почти алтарь, заполненный объектами поклонения: брюками ярких цветов, кружевными манжетами, вышитыми жилетами и не менее чем восемью парами обуви. Все ботинки выглядели потрескавшимися и поношенными, но они были хорошо начищены и просто сияли.
У дальней стены, в нише, образованной скатом крыши, стоял письменный стол, сооруженный из досок, положенных на два бочонка. На нем была расстелена газета с разложенными на ней разнообразными стеклянными изделиями.
Большинство из них были заимствованы из научной лаборатории: тонкие змеевики для конденсации, стеклянные палочки и лопатки, но два объекта привлекли внимание кардинала. Первый был сломан, но Чань все равно узнал его – тонкая пластина с закруглением на конце – половинка стеклянного ключа. Графиня упоминала ключи, позволявшие, не подвергаясь опасности, изучать содержание стеклянных книг, но оговорилась, что все такие ключи были сломаны. Он покрутил обломок в руке, рассматривая его. Настоящие ключи граф изготовил из синей глины, а этот, сломанный, был из прозрачного как вода стекла.
Второй объект озадачивал еще больше: тонкая прямоугольная пластина, похожая на стеклянные пластинки графа, но тоже абсолютно прозрачная. Чань поднес эту пластинку к глазам – никакого эффекта… и все же ее размеры, как и форма стеклянного ключа, не могли быть простым совпадением. Некто, не располагавший запасами синей глины, тем не менее учился делать объекты правильной формы.
В городе, без сомнения, было полно стекольных фабрик и мастерских, поэтому Пфафф нашел бы нужную только после утомительных поисков. Чань обшарил стол, поднял газету, даже снял доски, чтобы заглянуть в бочонки, но не отыскал никаких бумаг, документов или заметок. Что-то записывать не соответствовало стилю Пфаффа. Информацию он хранил только в голове.
Кроме одежды, у Джека почти не было вещей, а те, что были, ничего специфического не сообщали о хозяине. Если выставить их в коробке на улицу, невозможно было бы догадаться, кому они принадлежат. Чань подумал о своих собственных комнатах, которые совсем недавно обыскивал. Его поэтические томики могли что-то сообщить о личности хозяина, но разве не было противоречия между литературными вкусами и пристрастием кардинала к одежде ярких, кричащих цветов? Вернется ли Пфафф в свою крысиную нору над театром? Вернется ли Чань в свое собственное логово? Он скучал по своей квартире, но она не очень соответствовала его подлинным потребностям. Подобно волку, жившему прежде в вырубленном лесу, кардинал понимал, что жизнь безвозвратно изменилась, что с прошлым покончено. Преступления, коррупция, насилие – все, что кормило его, стало еще страшнее. Он мог чувствовать себя живым только в окружении темных сил. Но эти перемены не нравились Чаню. Он задул свечу и начал быстро спускаться.
Как только мужчина сошел с лестницы, из-за угла навстречу ему вылетела хихикающая пастушка, очевидно, привыкшая к тому, что всегда запертая задняя дверь образует удобный приватный альков. Она остановилась как вкопанная и завизжала. Очки соскользнули Чаню на нос. Позади нее стоял обнаженный по пояс мужчина в белых ворсистых штанах, то есть в костюме овечки. Женщина снова завизжала, и Чань зажал ей рот левой рукой. Он толкнул ее на мужчину – парочка с трудом устояла на ногах – и выхватил бритву. Пастушка и овечка испуганно глядели на него. Чань быстро удалился. Он шагал по проулку и злился на себя за то, что чуть не зарезал обоих, и крепко сжимал зубы, понимая, что все еще хочет сделать это.
У него был еще час до встречи с остальными, не то чтобы он так уж не хотел заставлять их ждать, но разве он мог за час повторить то, что сделал Пфафф? И где был Джек сейчас? Возможно, ведя расследование, слишком близко подобрался к графине? Все еще следит за ней или уже убит? Если он убежал и скрылся, то, очевидно, не в своей мансарде. Можно ли как-то догадаться, где он прячется? Одним из возможных мест был бордель. Мисс Темпл, наверное, выдала ему аванс…
Он решил попытать счастья в «Южном причале». Пфаффа там не оказалось. Чань поговорил с вышибалой, охранявшим дверь, а потом с тощей, как скелет, миссис Уэлс. Она так удивилась, увидев живого кардинала, что даже забыла потребовать с него плату за их беседу. Вернувшись на грязный булыжни