Сиротин удобно устроился в кресле и, опустив глаза, стал внимательно слушать разговор. Он был явно неприятен директору, лицо которого багровело, потело, а собеседник, вероятно, не давал ему передышки.
– Нет, позвольте, Марк Михайлович! – сумел наконец вклиниться Зверев. – Я категорически не могу согласиться!… А вот в этом – да, тут согласен, Марк Михайлович… Но, Марк Михайлович!… Да, конечно, да… Позвольте!… Увы, Марк Михайлович… Спасибо, Марк Михайлович… Всего наилучшего, Марк… А, бля! – Он с размаху опустил трубку на аппарат. – Нет, как он разговаривает! Какой тон! Какая наглость! Ты слышал?
– Надо понимать – Костров? – сочувственно ответил Сиротин.
– Ну! Сволочь он порядочная и жлоб! А вопрос-то, между прочим, как поворачивает? Какого, мол, хера у нас столько трупов?! И это он – мне?! А теперь вот ты мне изволь объяснить то же самое!
– Я-а?! – изумился в свою очередь Сиротин. – Вы что, Анатолий Сергеевич, всерьез считаете, что эти покойники – дело моих рук? Что я?… – Он с огромным трудом удержался от такой матерной тирады, которая бы ошеломила этого идиота. Но глаза шефа были прозрачными и чистыми, словно у младенца. Вот же сволочь какая!…
– А чьих?! – загрохотал в свою очередь Зверев, словно включив все генеральские подсосы. – Я тебя спрашиваю: чьих это рук дело? Ты что, решил, если вы с ним из одной «конторы», так вам все и с рук сойдет?! Шибко умными стали, голубчики! Да просчитались! Я вам – не хрен собачий, а юрист и свои права твердо знаю!…
Кадровик был ошарашен. Он шел к директору с тем, чтобы постараться найти, может, подсказать выход из труднейшего положения, в котором оказались и библиотека, и ее руководство. Ведь пока работают всякие комиссии, улита, как говорится, еще едет. Но уж если возьмется прокуратура, тут конверты не помогут. Да и не хватит их, тугих конвертов.
И еще одно было обстоятельство. Сиротин, как профессионал из «девятки», самого «нервного», охранного управления Комитета госбезопасности, помнил, какими способами приходилось и ему не раз «тормозить» в свое время излишне ретивого или любопытного свидетеля, и относился к подобным жизненным и профессиональным издержкам спокойно. Дело всегда важнее. И, будучи также достаточно информированным, и даже не из третьих уст, о тайных делах в ЗГВ, откуда вовремя отплыл якобы в штатское небытие генерал Зверев, Сиротин понимал, опять же умом профессионала, непреложную необходимость отдельных крутых мер. Тем более что ему была ведома и цель пересадки генерала в кресло директора. Однако когда для достижения высоких политических целей в качестве основного средства воздействия на строптивых сотрудников избирается уголовный беспредел, причем в открытую, безо всякой маскировки, вот этого не желал ни понимать, ни принимать бывший полковник. Об этом и собирался он всерьез говорить с директором.
А что же оказалось?! Этот сукин сын, этот сопливый выскочка и сбежавший от суда ворюга смеет перекладывать грязный груз собственной вины на его, Сиротина, плечи! Ну, уж этот номер у него не пройдет!
Однако и открывать военные действия было еще рано. Не до конца ясны позиции: все ли силы, стоящие за спиной Зверева, известны на сегодняшний день? Одно дело, если им движут обыкновенные спесь и наглость, которые эти молодые, да из ранних обретают вместе с генеральскими погонами. И совсем другое, если он действительно достаточно прочно стоит на ногах. Тех сведений, что имелись у Сиротина на сегодняшний день, с его точки зрения было пока маловато.
Поэтому, мгновенно прикинув ситуацию, Сиротин решил пока сбросить градус.
– Ваши права, Анатолий Сергеевич, никто не оспаривает. Но именно потому, что вы директор, и к тому же в недавнем прошлом – генерал, – не смог все-таки удержаться от мелкой колкости Сиротин, – вам, как говорится, в первую голову и надо знать, что ситуация в коллективе сейчас действительно взрывоопасная. И к тому же к Ляминой сегодня приходил следователь прокуратуры и пригласил к себе, чтобы наверняка учинить допрос. Вам известно, чья дочь эта Лариса Лямина. Забыли – напомню: вице-премьера правительства. Сам Лямин, по моим сведениям, креатура Президента. Насколько мне известно, Московская прокуратура уже получила указание дело трагически погибшей Марины Штерн прекратить. Но, оказывается, вчера вечером погибла еще и Красницкая. Вы знаете, о ком я говорю. Вы приказ по ее поводу подписывали. На отпуск. Так вот, она сегодня ночью убита, квартира ограблена и сожжена. На происшествие выезжали начальник МУРа и очень серьезный «важняк» из Генеральной прокуратуры. Вот этого, последнего, убийства я совершенно не понимаю. Больше того, пожалуйста, не перебивайте меня, – добавил, заметив, как Зверев едва не подскочил в кресле, – лично меня, Анатолий Сергеевич, не оставляет ощущение, что кто-то, желая, видимо, избавить вас, так сказать, от лишних хлопот, невольно уподобляется персонажу известной крыловской басни: услужливый дурак, который опаснее врага. И если это действительно так, то тут я с Марком Михайловичем абсолютно солидарен, – снова сделал быстрый укол Сиротин. – Вряд ли подобные действия могут вызвать одобрение любого нормального человека.
Зверев даже глаза вылупил от такой неожиданности. Чтоб этот старый козел смел так разговаривать с ним?! И с какой стати он себя равняет с Марком Костровым? О каком таком неодобрении вообще идет речь? Как понять?
«Девятка», конечно, была хорошей школой для Сиротина. Заметить, проанализировать и принять правильное решение – на это иной раз жизнь отпускала мгновение, чаще – неповторимое. Поэтому реакция выработалась на уровне рефлекса. Сиротин наблюдал за шефом. Вот сейчас у Зверева в башке идет трудная борьба: взорваться или остыть и попытаться понять. Надо дать ему возможность принять верное решение. Мягко, больше нажимать пока не надо. Хотя вообще-то генералу, даже бывшему, очень трудно научиться слушать младшего по званию. Ничего, привыкай.
Но «крупный психолог» Сиротин в данный момент ошибался. Зверев размышлял не о ситуации, не о тучах, собирающихся над его головой, а о человеке, сидящем напротив него в кресле со спокойным и ироничным взглядом.
Анатолий Сергеевич знал, кому, в сущности, был обязан очень многим в своей биографии, а как человек, воспитанный армией, считал долгом выполнять все поручения вышестоящего начальника, тем более что их было кому выполнять: порученцев у него всегда хватало. Здесь, на гражданской работе, куда он был назначен, ему не нравилось почти все: ни подчинения, ни дисциплины, приоритеты его жизни не имели ничего общего с теми, которые исповедовали убогие какие-то старушенции и молодые, горластые девки. Его командная жесткость вязла в мелких интригах, сплетнях, бабьих конфликтах. А между тем он сидел на золоте чистейшей пробы! Золоте, которое необходимо для спасения идеи, спасения русского народа. Но этого, последнего, никто не хотел понимать, все, словно кроты – безглазые и объевшиеся, сидели на своих богатствах, создавая, впрочем, почти натуральную иллюзию углубленной интеллектуальной работы. Предпринятое им форсирование некоторых идей, согласованное, разумеется, в нужных инстанциях, принималось только в штыки. Помощники зверели, не имея возможности выполнять его поручения. Дальше так продолжаться не могло. Беседы и уговоры на строптивцев не действовали, от них посыпались угрозы дойти до премьера, да самого Президента, до самой широкой мировой общественности. А те, кто могли и должны были помогать, сидят вот вроде этого и… изучают!
Он увидел спокойный, словно насмешливый, взгляд кадровика и неожиданно вспомнил, что не сам брал его на работу, а по указанию… кого? Надо же, совсем из башки вылетело… А этот все ходит, помалкивает, но когда в его кабинете появляется, так будто даже ниже ростом становится. Холуй! Но – чей? А может, это Марк подкинул своего?… С него станется. И вдруг словно жаром опалило: кажется, только что в адрес Марка было сказано не совсем… тактично, и если этот долговязый хмырь служит Кострову, то… Ай, как нехорошо получается!
Это тем более скверно, что, если отбросить естественное раздражение, к Марку Михайловичу Кострову, президенту концерна «Сатурн», Анатолий Зверев относился всегда с подобающим пиететом. Ну, бывает, конечно, что тон его злит, манера изрекать безапелляционным тоном расхожие истины. Но нельзя было не сознаться в том, что дело свое Костров знал досконально. И таких, как Зверев, в его загашнике наверняка был не один десяток. Партнеры, поставщики, информаторы – все те люди, которые и составляют нынче основу большого бизнеса.
Бизнес же у Марка Кострова был весьма обширным и, можно сказать, разнохарактерным. Концерн осуществлял авиационные перевозки в любую точку мира, организации любых видов как международных, так и внутрироссийских туров, продажу недвижимости в Штатах, Англии, Австрии и ряде других стран, охрану грузов, обеспечение безопасности, широкий спектр благотворительной деятельности, в частности, поиск и приобретение художественных ценностей и раритетов с последующей передачей некоторых из них в крупнейшие музеи и библиотеки, а также на продажу ставшие модными банковские коллекции. Ну и много всякого иного, что на первый взгляд как-то даже и не стыковалось вроде с основной деятельностью концерна. К примеру, поставка зарубежного оборудования для золотодобывающей и нефтяной отраслей, спонсирование творческой деятельности коллективов церковной музыки и пения или безвозмездная помощь семьям погибших сотрудников спецслужб.
К слову сказать, искусствоведческая фирма, давшая в свое время название концерну, была любимым детищем Марка Михайловича. Она была укомплектована высококлассными специалистами, знатоками книжного дела, искусствоведами, имела разветвленную сеть филиалов во многих городах и весях как родимого Отечества, так и ближнего зарубежья. Фирма нередко устраивала художественные выставки, непременно участвовала во всех крупнейших российских и международных книжных ярмарках, в общем, вела вполне респектабельный и широкомасштабный светский образ жизни.