Заговор генералов — страница 29 из 85

– Что за девка? – мгновенно ухватил информацию Ивасютин. – Как выглядела?

– Дак как? А как все. В пальто длинном, светленькая. Молодая.

– А эти черные… Чечены, говоришь?

– Да кто ж их знает! Шапки у них черные, да. Схватили бедную, она даже и крикнуть не успела, и укатили, куды уж догнать-то…

– Где это произошло? – Ивасютин уже все понял. – И давно ли?

– Дак с полчаса назад, да, Матрена? – Она повернулась к соседке. – Ты еще просила десятку тебе разменять, а у меня было пять тысяч и только четыре по одной.

Соседка закивала, продолжая отсчитывать сдачу очередному своему покупателю.

– А еще чего заметила? – продолжал допытываться Ивасютин.

– Дак ты, милок, прям как тот милиционер! Чего, да где, да как?

– А я и есть, мать, милиционер, только нынче форму не надел. Показать документ? А заодно и твой проверю, хочешь?

– Дак я ж разве против? – засуетилась бабушка и полезла за кошельком. – Сколько тебе, милок? Правда, не наторговала еще, недавно стала. Или, если хочешь, вон эти возьми, что смотришь.

Покачал головой Ивасютин. Бабка приняла его за очередного сукина сына, явившегося за «данью». Он сам отсчитал ей три тысячи за пачку «Аполлона» и, закурив, сказал с укором:

– Что ж ты, старая, совсем уж разучилась людей различать?

– Дак а куды ж, – даже и не смутилась бабка, – один подойдет, другой, всем дай, а то погонят… А девку ту вон там, – она показала пальцем, – словили. На переходе. Она, значит, сюда, а они наперерез ей. И укатили. Даже и крикнуть не сумела…

– Сама-то где живешь? Вдруг в свидетели понадобишься.

– Ой, милый, да зачем же! – Она стала скидывать пачки сигарет в сумку возле ног. – Я уж лучше уйду отседа, а? Не буду тут стоять, а?

– Да чего ты перепугалась? Стой, никто тебя не гонит. Но вот сама же говоришь, украли человека, а как помочь найти, так отказываешься. Ну, разве правильно?

– Дак это мы понимаем, да боязно. Налетят еще эти, черные…

– Ладно, скажи только свой адрес и зовут как. Если надо будет, я к тебе, мать, тогда сам зайду.

Бабка сказала, он запомнил, а, отойдя к киоску, вынул блокнот и записал. Потом заглянул в окошечко палатки, торгующей исключительно всем – от алкоголя до презервативов в иностранной упаковке. Увидел продавца, разговаривающего с крупной черноволосой женщиной определенно кавказской наружности.

– Здоров, Фазиль, выгляни-ка на секундочку.

Тот вышел, запахивая дутую китайскую курточку.

– Слушаю, начальник.

Фазиль был осведомителем Ивасютина, но если б кто из его соотечественников узнал об этом, плохо пришлось бы молодому абхазцу, вышвырнутому войной из родного мандаринового края. Взял его однажды Ивасютин на мелочи, но привязал к себе крепко. А с другой стороны, кто полезет со своей «крышей» к тому, у кого менты – постоянные покупатели?…

– Ну, чего тут произошло полчаса назад? Кто и какую девку уволок? Часом не ваши?

– Честное слово, клянусь, начальник, не знаю. Шум услышал, гляжу, ментовка… ну, ваша машина, как рванет! Туда, – он показал вдоль Сокольнической слободки к парку. – Вот все, что видел.

– Так вот, бабки говорят, что из машины выскочили «черные», ну, ты понимаешь, о ком речь, в черных шапочках, какие ваши носят, схватили на переходе девушку, сунули в машину и угнали куда-то. Что скажешь по этому поводу?

– Я, начальник, честно, только одну машину видел, как у вас. С мигалкой. Но она не работала. Тут не часто машины ездят. Может, про нее? А что дэвушку схватили, нет, не видел, начальник. Пойду, а? – Он почему-то зябко передернул плечами. И снова повторил: – Честно, не видел. Ты меня знаешь, начальник.

– Ладно, иди, – отпустил Ивасютин. Он снова отправился к бабкам. – Слушайте, тетки, а вот некоторые говорят, будто машина была милицейская. Это так?

– Дак ведь как, – словно бы заюлила Анастасия Захаровна, так звали главную свидетельницу на сегодняшний день. – Оно вроде бы с полоской, а с другой стороны, опять же черные… Вот и понимай, милый… Синее сбоку вроде было… А номер кто ж запомнит?

Ивасютин увидел выходящего из двора Парфенова и махнул бабке рукой ладно, мол, с тобой все ясно. Хуже нет – менту на ментов показания давать.

– Ну как, обошлось?

– Плохо, – вздохнул Игорь, – угости сигаретой. Совсем расклеилась женщина. Думал, «скорую» придется вызывать. Одна ведь осталась. Что случится, и помочь некому… Но заявление написала. А ты узнал чего-нибудь?

– К сожалению.

Ивасютин коротко пересказал реплики бабок и киоскера, замолчал и неожиданно развел руками.

– Знаешь, кто у нее отец? – спросил Игорь, вспомнив, что еще ни разу не упоминал фамилии Ларисы. – Лямин, вице-премьер правительства России. Понимаешь, что будет, когда он всех нас, вместе взятых, раком поставит?

– Ё-моё! – только и ответил Ивасютин. – Давай бегом к начальству! Что ж ты, мать твою, сразу-то не сказал?!

И тут же их будто сдуло ветром…

Глава 8.

Александр Борисович Турецкий благодушествовал. Он только что вернулся из Домодедова, где в течение одного дня сумел полностью насладиться общением с семьей. Нинка так обрадовалась, что не отходила от «папуленьки» буквально ни на шаг. С трудом убедил ее поспать хотя бы часок после обеда, чтобы дать возможность папуле и мамуле отвести душу друг с другом.

Скинув с себя накануне безумную остроту желания, которая нередко толкает мужчин на необдуманные действия, излишнюю жестокость в отношениях с не таким уж и слабым полом, Александр обрел как раз ту меру сексуальной зависимости, которую в нем ценила жена. Странные все-таки они, женщины, размышлял он, вытянув ноги на подлокотник дивана и лениво переключая телевизионные программы, ни одна из которых его почему-то не устраивала: сплошные разговоры. Даже в совершенно идиотских сериалах, которые начались еще до его отъезда в Германию. Так вот о женщинах… Казалось бы, все должно быть наоборот: чем сильнее страсть, чем злее мужик до этого до самого, тем… А впрочем, Ирка ведь никогда не была сильно озабочена. И он, вот уж истинно сукин сын, даже в этом малом нередко ей отказывал…

Турецкий вдруг сообразил, что, если станет казнить свою душу дальше, это дело ни к чему путному не приведет. Ну, было, так что ж теперь, в монахи подаваться?… И чтобы хоть немного утихомирить разбушевавшееся было самоуничижение, переключился на другую тему, все еще приятную во всех отношениях: стал вспоминать безумства верной супруги, которые таковыми могли казаться ей одной, нынешние школьники ее просто засмеяли бы. Но Ирка – славная.

Все– таки хвалить жену гораздо приятнее, нежели ругать себя, отстраненно подумал Турецкий, и от этой могучей философской сентенции его резко оторвал телефонный звонок.

– А если меня нет дома? – выкрикнул Турецкий в пространство свое крайнее возмущение непредвиденным вторжением в его частную жизнь. – Если я еще не вернулся от жены?!

Телефон продолжал звонить, и Александр поднялся с удобного дивана, поскольку понял, что поганый аппарат не успокоится, а так настырно мог добиваться внимания его, Турецкого, лишь один человек на свете – Костя Меркулов.

Он обреченно поднял трубку и услышал:

– Я понял, что безумно надоел тебе, – заявил Меркулов. – Но ни у меня, ни у тебя нет выхода. Семью ты посетил, я знаю…

– Костя, я никогда не верил, что ты способен обложить меня своими стукачами. Неужели я ошибался?

– Мне уже позвонила Леля и сообщила, что ты отбыл и все твои счастливы. О каких же стукачах речь?

– Извини, я не подумал.

– Вернувшись домой, ты не успел это… приложиться?

– Да вот размечтался было. Но разве ты позволишь? Ну так что за дело, из которого у нас с тобой нет выхода?

– Я жду тебя здесь, в конторе. Кстати, твой друг уже выехал.

– Так серьезно?

– Боюсь, что да…

Хорошо, что не успел раздеться: одеваться было бы мукой.

Хорошо, что на душе спокойно: всем сделал приятное и никого не обидел.

Хорошо наконец, что дома: сейчас Костя сядет на шею, попросит сделать личное одолжение, и все потечет привычным путем, на котором сплошным частоколом выстраиваются неприятности, гадости, мерзости, подлости, убийства, предательства и прочая, и прочая, что составляет материал для дальнейшей деятельности слабого человека, призванного защитить то, что другой не менее слабый человек почему-то назвал законом.

Хорошо, конечно…

Клавдия Сергеевна даже почтительно привстала, когда он быстрым шагом, не спрашивая дозволения, прошествовал в кабинет заместителя Генерального прокурора. Уже на пороге обернулся и мимолетно проявил интерес:

– Как житуха?

Секретарь Меркулова лишь неуверенно повела плечами. Он подмигнул ей: «Ух, Клавка!» – и женщина засияла. Все. Остальное – работа.

Вежливый человек, Александр Борисович поклонился всем сразу, пожал Косте руку и сел на пустой стул рядом с ним, «по праву руку». В кабинете собралась приличная команда, были среди приглашенных и незнакомые Турецкому люди.

– Прошу, товарищи, – старомодно обратился к присутствующим Меркулов, – кто незнаком – Александр Борисович Турецкий.

Все закивали, а Грязнов, приложив два пальца к «пустой» голове, добавил:

– Очень приятно познакомиться, – и даже не улыбнулся, нахал.

– Продолжим, – сказал Костя. – Два слова для вновь прибывшего…

Эти два слова говорились минут десять.

Час с небольшим назад Генеральному прокурору позвонил вице-премьер Лямин, но Генеральный, поняв, о чем пойдет речь, быстренько переключил Аркадия Юрьевича на Меркулова. Чтоб не играть, так сказать, в испорченный телефон. Из первых уст – оно и лучше. Словом, похоже, похищена дочь вице-премьера.

Резонно было бы предполагать, что это – обычный «наезд», имеющий целью заполучить крупный выкуп, и, разумеется, в баксах. Тогда здесь предпочтение следовало бы отдать РУОПу, поскольку его епархия. Но все дело, как объяснил, не вдаваясь в детали, о коих знал, вице-премьер, заключалось в том, что на службе, где трудилась эта, уже взрослая, дочь Лямина, по ее словам, творились какие-то антигосударственные вещи, то есть процветал откровенный криминал. Какой именно, вице-премьер объяснить не мог, потому что раз от разу откладывал, ввиду собственной занятости, откровенный разговор с дочерью. Место ее работы, кстати, Российская государственная библиотека. «Бывшая имени Ленина», – добавил Костя уже для полных дураков. Но согласно кивнул лишь один человек – начальник следственного управления Генпрокуратуры госсоветник третьего класса Казанский. Заметив беглые улыбки злодеев-асов следствия и сыска, Меркулов хмуро свел брови, как бы призывая не отвлекаться на досадные мелочи.