– Как он там, жив? – снова как ни в чем не бывало хмыкнул Грязнов.
– Да.
– В общем, принимаем следующее решение… Мы, конечно, догадывались, что случится нечто подобное, но не были уверены, что капитан сумеет проявить столь стремительную оперативность. Этому майору я уже выдал для острастки. Если Воробьев появится, в чем я сильно сомневаюсь, я приказал задержать его, имея на это санкцию прокурора. Сообщи об этом майору. Ну… а сам давай, забирай архаровцев и дуйте на Петровку. Полагаю, скоро второго привезут.
Закончив разговор с Артюшей, Грязнов молча походил по кабинету, ероша рыжеватые остатки кудрей, и снова решительно взялся за телефонную трубку.
– Генерал-майор Салимонов слушает! – ухнул бас заместителя начальника Управления кадров Министерства внутренних дел.
– Ну испугал! – засмеялся Грязнов. – День добрый, Василь Григорьич! Грязнов беспокоит. Могу?
– Можешь, – великодушно разрешил генерал-майор. – Кого на этот раз надо?
– В батальоне оперативного реагирования у Зеликина есть такой капитан Воробьев. Напарник-водитель Криворучко. Вот оба мне и нужны, Василь Григорьич. Ну и еще есть одна фамилия – Ивасютин. Сделай божескую милость, открой свои тайники.
– Ну, касаемо первого, могу и не заглядывать, и так весь на слуху. Что ни год – звездочка на погон. Видать, приглянулся кому-то из верхних.
– А что, уточнить нельзя?
– Да можно, только ведь…
– Неужто опасно, господин генерал? – при своей феноменальной памяти, знал Грязнов, Василий Григорьевич характером обладал не очень решительным. Если его не завести.
– Ты на что это намекаешь, Вячеслав Иванович?! – почти загремел голос генерала. – Думаешь, у меня при виде Шумилова поджилки трясутся? Не трясутся, успокойся. Но и лезть с дурацкими вопросами вроде: «На кой хрен вам, Николай Нефедович, тянуть за уши этого капитана?» – тоже не хочу.
«Все– таки он молодец, этот генерал, -подумал Грязнов. – Никакой тайны не раскрыл, а все сказал. Значит, концы надо искать в кабинете первого заместителя министра МВД… Высокий покровитель!»
– Ты слушаешь? – перебил его мысли генерал.
– Еще как, Василь Григорьич! Слушаю и завидую твоей памяти. Значит, говоришь, не подобраться мне к этому Воробьеву?
– Я так не сказал. Есть же и другие первые замы. Опять же вот и новый днями появился, хоть и не первый, как говорится, зато, слушок прошел, от самого верхнего, понял?
– Ты про Кашинцева, что ль?
– Ну! А говоришь, не знаешь! Хитришь, Вячеслав… Так вот, не для трепа, а для дела скажу тебе: министр, похоже, собирается сделать рокировку, понимаешь меня? То есть второго сделать первым, а первого – вниз. Надеется таким образом свои позиции укрепить. У Самого, чуешь?
– Храбрый ты мужик, Василь Григорьич! Я б прямо так, по телефону, честное слово, не рискнул бы, пожалуй…
– Брось, Вячеслав. Ты за мой аппарат не боись, ты лучше свой проверяй почаще… Ну а про второго… сейчас прикажу, принесут личное дело. Тебе-то в каком виде требуется?
– Мне нужны объективки на троих, но такие, которые умеет делать лишь один известный мне специалист.
– Это кто ж такой будет? – не без кокетства сбросил басы генерал.
– Василь Григорьич Салимонов, вот кто, устраивает?
– Всегда был ты вралем и подхалимом. Когда надо-то?
– А я могу своего человечка подослать?
– Ну пусть через полчасика выезжает. Бутылку сам занесешь или он передаст?
– Он и передаст! – захохотал Грязнов. – А ты – молоток, Василий!
Следующий телефонный звонок начальник МУРа выдал в Генеральную прокуратуру.
– Саня, ты оказался прав…
– В своем кабинете, господин полковник, я всегда прав, – без промедления отпарировал Турецкий. – А в чем дело?
– Смылся капитан.
– Ну что ж, пусть его теперь другие догоняют. А второй где?
– Жду.
– Так, Слава, суть тебе ясна. Если не против, начни без меня, я хочу подскочить в «ленинку». А оттуда – к тебе.
Грязнов положил трубку и нажал клавишу внутренней связи:
– Саватеева ко мне.
Но Николай появился минут через пятнадцать. Запыхавшийся.
– Чего с тобой? От собак бежал?
– Да нет, Вячеслав Иванович, только приехали, а мне дежурный: «Бегом! Шеф молнии мечет!»
– Николай, – серьезно сказал Грязнов, – я поручаю тебе весьма ответственное задание. Давай обратно в машину, вот тебе денежка, – он протянул Саватееву стотысячную купюру, – в Столешникове купи бутылку армянского коньяка, лучше «Двин», заверни в газету трубкой, вручи генерал-майору Салимонову, знаешь такого? – Увидев кивок, продолжил: – Скажешь, от Вячеслава Ивановича. В ответ получишь пакет. С ним пулей ко мне. Задача ясна?
– Так точно, товарищ полковник, – улыбнулся Саватеев.
– И запомни: максимум подобострастия. Этот «филин» – наш самый ценный агент в логове министра, соображаешь? То-то!
Турецкий отправился в главную библиотеку страны, как ее недавно еще называли, пешком, благо и идти-то минут пятнадцать – двадцать, не больше. И маленько отрешиться от бесконечных промахов и нестыковок хотелось тоже.
Очередную порцию «добра» подбросили Греков с Парфеновым. Впрочем, последний лишь подтвердил те соображения, которые возникли у Грязнова после беседы с его старым приятелем Григорием Синевым, а окончательно они утвердились во время совместного обеда. И побег Воробьева, по сути, ничего уже не менял. Он просто подтверждал теперь его виновность. Значит, если капитан останется живым, то есть его не уберут как ненужного и опасного свидетеля-исполнителя, можно объявлять его в федеральный розыск. Соблюсти формальность. Поскольку «доброжелателю» теперь Воробьев безопасен лишь в виде хладного тела.
Александр остановился, чтобы закурить, и подумал вдруг, что профессиональный цинизм – вещь вполне естественная. Надо приложить максимум усилий для того, чтобы отыскать убийцу и приговорить его в конечном счете к высшей мере. При этом все действия обставлять рогатками законности, оттягивать окончательное решение вопроса, подавая таким образом преступнику какую-то надежду. А когда тебе предлагают не тратить силы, а «уносить готовенького», душа честно сопротивляется. Хотя элементарная логика подсказывает, что это лучший вариант. Кстати, и для самого преступника. Впрочем, сегодня ни в чем нельзя быть уверенным до конца: а ну как найдется адвокат, который одному ему известной логикой добьется замены «вышки» на максимальный срок! А там, глядишь, скостят… Так чего ж ты хочешь, следователь? Чтоб они сами себе выносили приговоры и приводили их в исполнение? А ты тогда зачем?…
Но с другой стороны, ведь зло ж берет при виде дураков! Да нет, не дураков, а расчетливых мерзавцев! И Греков хоть и каша манная, но и его понять можно. Действительно, руки опустятся, когда тебе подкинут такую свинью с квартирой. Вот же прохиндеи! Остался, по сути, лишь один маленький кончик, за который и дергать-то боязно без предварительной разработки, – это опять все та же главная библиотека… Если там глухо, придется, хочешь не хочешь, прислушиваться к «рекомендациям» и на эпизоде с Калошиным ставить крест. Квалифицировать как обыкновенный суицид…
Единственный, кто сегодня внес свежую струю и как-то даже увел от занудной обыденности, оказался Юра Гордеев. Впрочем, Юрой его можно было назвать лишь по старой памяти. Теперь это Юрий Петрович, вполне солидный внешне джентльмен, хотя до Христова возраста, кажется еще недобрал годика-другого. Но вид, осанка, манеры!… Ё-моё, сказал бы Славка. Адвокатура, конечно, меняет людей. Может, и не в лучшую сторону. Если для следователя главный жизненный и профессиональный принцип – соблюдение закона, то адвокату, защитнику путеводная звезда – польза клиенту. Адвокат не истину устанавливает, а защищает человека, совершившего преступление. И к сожалению, эти принципы не всегда совпадают. Хотя ведь никто не требует от защитника совершать противозаконные действия.
Турецкий вспомнил недавнюю словесную битву, развернувшуюся, как нынче принято говорить, в высшем законодательном органе, то бишь в Государственной Думе, и касающуюся как раз адвокатуры. Ну, впрочем, справедливости ради можно сказать, не кривя душой, что споры на эту тему были постоянны и во времена тоталитаризма, и с еще большей силой вспыхнули после объявления матушки-России правовым государством. Правда, в прежние времена спор имел несколько абстрактный, скорее даже кухонный характер. В том смысле, что все важнейшие дела обсуждались ночью на кухне и под шум моющейся посуды. А в правовом государстве о том же самом заговорили чуть ли не на митингах. Но суть остается все той же – быть или не быть независимой адвокатуре. Похоже, что нынешним законодателям свободная от их давления адвокатура стоит ножом у горла. Послушать их, так все коллегии вообще следовало бы давно разогнать и набрать новые из бывших следователей, прокуроров и оперативных работников. Мол-де, и законы они знают, а следовательно, блюсти станут безупречно, и власть слушать умеют, лишних глупостей не натворят, придут посоветуются, в крайнем случае. Послушный адвокат – не это ли зыбкая мечта каждого следователя? Турецкий даже усмехнулся тому, что случалось ведь, когда и его интересы полностью совпадали с желанием этого «каждого». Но… именно тогда, когда появлялось подобное желание, приходилось брать себя за руку, останавливать и, пользуясь словами классика, поверять алгеброй гармонию. И становилось ясно, что истина лежит вовсе не там, где она уже ясно представлялась.
Конечно, мало кому понравится, если изящное строение из его доказательств вдруг элегантным движением развалят до основания. Но ты, следователь, в данную минуту мнишь себя обиженным представителем закона, а кто же он, этот твой разрушитель? Какой закон он-то изволит защищать? Ответить на этот вопрос можно, только оказавшись на месте подзащитного. Чью судьбу собирается сломать не всегда такой уж справедливый закон. Случались и трагические ошибки.
Наверное, поэтому редко испытывал приязнь к адвокатам Турецкий, вероятно, как и они к нему.