– Я понимаю вас, Геннадий Алексеевич. Не хотелось бы торопиться в этом вопросе, но уверяю, что наши посланцы в Вашингтоне хлеб едят не даром.
– Очень рад этому обстоятельству. Прошу вас сообщить вашим коллегам, что, передавая им свою кредитную карточку, я, кажется, не очень ловко сформулировал фразу о том, что… одним словом, пожалуйста, пусть пользуются любыми необходимыми средствами…
– Я понял вас. Хорошо, при случае передам. Но уверяю вас, что нужды они не испытывают. Да, так вернемся к делу. Я получил факс от господина Турецкого, в котором он сообщает сведения, которые могут вас обрадовать. Естественно, все я вам сказать не могу, но сам факт, что в ваше досье внесена дезинформация, установлен. Дальнейшее расследование, в котором по моей личной просьбе принимает заинтересованное участие сама госпожа Эванс, покажет, я надеюсь, кем и с какой целью, а главное, когда были внесены так называемые исправления. Полагаю, что с сегодняшнего дня вы можете спать спокойно. Хотя я не советовал бы вам немедленно предавать данные факты гласности. Один из свидетелей, или, если хотите, участников сего действа, днями убит. И мне бы не хотелось принимать экстренные меры безопасности для своих сотрудников.
– Понял вас, Константин Дмитриевич. Но лично мне, доверительно, так сказать, вы можете сообщить, кем конкретно была инспирирована данная акция?
– Если вы готовы обещать мне, что не будете немедленно громогласно кричать об этом на всех перекрестках города Москвы, скажу.
– Даю слово!
– Полагаю… повторяю, я полагаю, что тем человеком, который и организовал интервью для газеты.
«Он наверняка не удержится, – думал, закончив разговор, Меркулов. – Но сейчас это уже и не имеет значения. Подготовка к событиям, каков бы ни был их итог, кажется, вошла в последнюю фазу… Теперь главное – не отслеживать их, а перехватить инициативу. Но – как?»
От решительно снял трубку и набрал номер помощника Чуланова. А через минуту снова разговаривал с Геннадием Алексеевичем.
– Прошу прощения, но, кажется, я немного поторопился, положив трубку. А мне ведь следует решить с вами еще один совершенно неотложный вопрос.
– Слушаю вас, – бодро ответил Чуланов. Вот ведь как немного надо, чтоб человека вернуть к жизни…
Константин Дмитриевич не мог бы честно признаться, что Чуланов так уж сильно импонирует ему. Но совершенно определенно он мог утверждать, что противоположная сторона в лице генерала Коновалова никак не импонирует. Больше того, пугает и раздражает. Но в таких случаях обязательно приходится выбирать из двух зол – меньшее. И каких-либо путей примирения тут не сыщешь. Меркулов прикинул свои возможности и сделал окончательный выбор…
– У меня к вам будет убедительная просьба, Геннадий Алексеевич. Но мне хотелось бы, чтобы вы не задавали мне вопросов, не спрашивали, почему, зачем и так далее. Просто приняли мою необходимость на веру. К тому же я, по моим представлениям, ни разу вас не подвел. Так как, принимаете просьбу?
– Хороший вопрос, – усмехнулся Чуланов. – Возможно, к моему несчастью… что здесь виновато – воспитание? убеждения? Не знаю, право… Но я почему-то привык верить людям. Итак, принимаю.
– Это в ваших силах. Постарайтесь, чтоб меня как можно скорее принял министр обороны. И без посторонних.
Чуланов долго молчал.
– Это настолько серьезно? – спросил наконец.
– Вы обещали не задавать вопросов.
– Хорошо! – решительно сказал Чуланов. – Кладите трубку. Я вам перезвоню.
Телефон зазвонил через пять минут.
– Константин Дмитриевич? Игорь Сергеевич примет вас… сейчас семнадцать сорок… значит, в восемнадцать тридцать пять. На Мясницкой, знаете? Вас встретит порученец. Всего доброго…
За вычетом дороги – то есть плотного потока транспорта, слякоти и хождений туда-сюда – имелось в запасе минут пятнадцать. Их тоже можно было употребить для дела.
Грязнов откликнулся сразу.
– Как наши дела, Вячеслав? Что с библиотекой?
– Тебя интересует Сиротин или его шеф?
– Оба, но первый – больше. Материалы, что я тебе дал, пригодились?
– Ага. Докладываю. Сиротин только что покинул меня. Я не хотел беседовать с ним в его конторе и предложил нейтральную территорию.
– То есть свой кабинет, так?
– Точно, Костя. Странно другое: он охотно принял.
– В каком смысле?
– Ну, ты понимаешь, есть вещи… обстоятельства там, в которых не рекомендуется проявлять инициативу, пока не станет ясна расстановка сил…
– Этот предмет проходят во всех военных учебных заведениях. Продолжай.
– Ничем тебя не удивишь… В общем, Костя, используя некоторые тактические наработки в этом плане нашего общего друга Александра Борисовича, а также постоянно ссылаясь на его профессиональный и человеческий авторитет, я выяснил, что у нашего полковника имеется семья, в которой дети, несмотря на то, что они уже взрослые, относятся к нему с почтением…
– Почему – «несмотря»?
– А ты мне можешь привести десяток подобных примеров? То-то. Есть и некоторые другие привязанности. Ну, поговорили мы с ним как два нормальных мужика, оба в одном звании, обоим, извини, бабы нравятся. А тут еще и бутылочка в сейфе нашлась. Сам понимаешь, из вещдоков… Словом, пришли мы оба к выводу, что ему нет никакого смысла нарушать свое семейное и мужское статус-кво. Сашка говорил, но я уже забыл, как точно перевести. В общем, обычный жизненный порядок. Ну а поскольку договор – дело железное и после него и нашим и вашим не получится, он – чуть не сказал: мамой поклялся, хотя он и мог бы, – обещал выдать мне такие материалы, после ознакомления с которыми, Костя, я обязательно привезу в свою управу одного бывшего генерала. И еще кой-кого…
– Ты в этом уверен?
– Стопроцентно. Или я вообще никогда ни черта не понимал в людях.
– Мне бы твою уверенность… Где будешь вечером?
– Скорее всего, дома… Хотя… да, дома.
– Пусть все твои парни – все, понял? – побудут эти дни на связи. Ну, день-два.
– А что, нужда такая? – забеспокоился Грязнов.
– Нет, Вячеслав. Просто мне понравился твой опыт ночных посещений. Думаю, он может пригодиться и в дальнейшем. Я сейчас еду к Афанасьеву. На Мясницкую. Догадываешься зачем?
– А как же! Решил небось сам стать президентом. За поддержкой. Так?
– Так.
Глядя в красное, заплаканное, некрасивое лицо дочери, Чуланов недоумевал: как может родное дитя с таким остервенением бросать в лицо отцу страшные обвинения! Он старался, как мог, едва не становясь на колени перед дочерью, объяснить, убедить, что все провокации – дело рук проклятого грязного мерзавца, сын которого наверняка использует ее – как шлюху, как половую тряпку, о которую вытирают ноги, как шпионку… и все это потом выливается вот в такие возмутительные скандалы, постоянную ложь, предательство… Не было слов, чтобы убедить ее в своей правоте!
Размазывая по физиономии тушь, помаду, слезы и сопли, эта юная фурия будто наслаждалась своим собственным горем, в котором были виноваты все без исключения, и отец – в первую очередь.
Отвратительная сцена! И это после долгожданного признания Генеральной прокуратуры! Нет, никакие аргументы ею не принимались… Хуже того, правым в конечном счете оказывался не он, а все эти бывшие друзья, приятели, подруги, университетские преподаватели, облившие ее волной презрения, унизительно сочувствующие, подлые, мелкие, гнусные… За что, Господи, за что!…
Однако это уже начинает надоедать! Сколько можно слушать упрямую белиберду?! С какой стати сопливая девчонка закатывает ему скандалы?! Всякому терпению когда-нибудь приходит конец…
Удар кулаком по столу! Сброшенный на пол столовый прибор!
– Ма-а-лчать! Стерва! Сопля! Ты с кем… ты на кого… ты хоть чем-нибудь соображаешь?! Или все твои мозги вытекли из…?!
– А-а-а!
Она завопила так, будто отец ринулся на нее с ножом…
А он сидел опустошенный, привалившись грудью к обрезу стола, в висках бухало, в груди клокотало, руки и ноги вмиг стали непослушными, глаза затянула сплошная серая пелена…
Где– то очень далеко продолжался, затихая на высокой ноте, этот рвущий душу крик… И -пришла тишина. Сперва звонкая, гулкая какая-то, а потом она стала стремительно разрастаться, забивая ватой уши, ноздри, перекрывая дыхание и наваливаясь тяжелым, шипастым зверем…
Увидев то, что на ее глазах происходило с отцом, Ольга так перепугалась, что не придумала ничего лучше, как ринуться вниз, к подъезду, куда удалились телохранитель вместе с водителем, не желая присутствовать при этом диком скандале, чтобы потом спокойно и с достоинством смотреть в глаза человеку, с которым приходилось общаться ежедневно…
– Там! Там! – завопила Ольга, тыча пальцем наверх. И вид ее был поистине страшный – безумные, выкаченные из орбит глаза, разодранное на груди платье, босиком…
Мужики, прыгая через несколько ступенек, ринулись по лестнице на третий этаж, торопливо выхватывая оружие…
А Ольга пулей пролетела оставшееся до выхода расстояние, грохнула выходной дверью, отчего из стеклянной будки выскочил перепуганный охранник, и ринулась к отцовскому «мерседесу», который был припаркован в десятке метров от подъезда. Кто-то преградил ей дорогу, какие-то люди захотели догнать ее, схватить, но она с визгом кинулась к автомобилю, рванув дверцу, рухнула на сиденье и парализовала открытие дверей.
Упав лицом на баранку, зарыдала – в голос, повизгивая и стеная, как по самой страшной утрате.
Ключ торчал в замке зажигания. Она машинально повернула его – и мотор заработал, тронула руль и поставила босую ногу на педаль газа – «мерседес» тихо тронулся. Она нажимала – и он набирал скорость. За пределы двора она выехала уже спокойно, упрямо и холодно глядя перед собой…
Мужик, который хотел поймать ее, догнать, вдруг словно запнулся, метнулся из стороны в сторону и, в отчаянье махнув рукой, опрометью бросился в противоположную сторону, к стоящему на соседней улице неприметному «жигуленку».
Через несколько секунд грохнул взрыв такой силы, что во всех фасадных окнах первых этажей элитного дома вынесло стекла…