И я беспомощно ждала до тех пор, пока не стало слишком поздно.
Глава 2
На следующий день я заспалась. Я встала, потянулась и потащилась к столовому шатру, зевая на ходу. Не успела я взять себе сок и остывшую резиновую глазунью, как появился Грундо. Вид у него был озабоченный.
– Ах вот ты где! – сказал он. – Тебе послание от гофмейстера.
До сих пор гофмейстер даже не замечал моего существования. Но не успела я прийти в себя и спросить у Грундо, о чем говорится в послании, как с другой стороны в шатер влетела мама.
– Ах, Родди, вот ты где! А мы тебя везде ищем. Тебя хочет видеть твой дедушка. Он прислал за тобой машину. Она ждет тебя у замка.
Первое, о чем я подумала: вот он, ответ на мои молитвы! Но тут я взглянула на маму повнимательнее. Она была такая бледная, что глаза казались двумя черными дырами. И ее рука, которую она положила мне на плечо, дрожала.
– Который дедушка? – уточнила я.
– Мой отец, разумеется, – ответила мама. – Вполне в его духе – обратиться с этим лично к гофмейстеру. Удивительно еще, что он не обратился прямиком к королю! Ох, Родди, прости меня, пожалуйста! Он настаивает, чтобы ты приехала и пожила с ним в этом его жутком поместье, а я просто не смею ему отказать! Он уже звонил гофмейстеру и говорил с ним ужасно грубо. А если я тебя не отпущу, он может и не такое натворить. Вполне возможно, что в следующий раз он оскорбит самого короля! Прости меня, Родди.
Бедная мамочка! Она, похоже, была в полном отчаянии. У меня скрутило живот от страха от одного ее вида.
– А зачем я ему понадобилась?
– Потому что он никогда тебя не видел, а ты сейчас находишься достаточно близко к Уэльсу, чтобы он мог прислать за тобой, – испуганно ответила мама. – Он сказал всей канцелярии гофмейстера, что я, дескать, не имею права прятать от него его единственную внучку. Придется тебе поехать, ласточка моя, – гофмейстер на этом настаивает, – но, пожалуйста, будь с ним полюбезнее! Ради меня. Это всего на несколько дней, пока кортеж не двинется дальше после встречи королей. Он говорит, что тогда машина доставит тебя обратно.
– Понятно… – сказала я, как говорят, просто чтобы выиграть время.
Я взглянула на свою глазунью. Она смотрела на меня огромным мертвым желтым глазом. Ох! Грундо останется тут совсем один… А вдруг Сибилла узнает, что он так и не выпил ее заколдованной воды?
– Я поеду, если мне разрешат взять с собой Грундо, – заявила я.
– По правде говоря, ласточка моя, я не думаю, что… – начала мама.
– Послушай, мам! – сказала я. – Твоя проблема была в том, что дедушка – вдовец, и ты была одна наедине с ним…
– Ну, это не совсем… – начала она снова.
– …так что ты просто обязана позволить мне взять с собой кого-то для моральной поддержки, – сказала я. И, видя, что она колеблется, добавила: – А то я пойду в канцелярию гофмейстера, возьму его говоритель, позвоню деду и скажу, что никуда я не поеду.
Это привело маму в такой ужас, что она сдалась.
– Ладно, ладно. Но мне и подумать страшно, что скажет дедушка… Грундо, ты не против, что тебя вот так тащат к какому-то жуткому старику?
– Вообще-то, нет, – сказал Грундо. – Я ведь всегда могу позвонить от него по говорителю и позвать на помощь, разве не так?
– Тогда иди собирайся! – лихорадочно сказала мама. – Одежду возьми старую – он будет гонять вас на прогулки, возможно даже заставит ездить верхом… Скорей, Родди! Он прислал все того же старого шофера, который терпеть не может, когда его заставляют ждать.
Я не могла понять, почему мама боится отцовского шофера не меньше, чем самого отца, но все-таки послушалась: залпом выпила сок, схватила со стола кусок тоста и, жуя его на ходу, выбежала из столовой. Мама бежала рядом со мной, растерянно напоминая, чтобы я не забыла свитер, зубную щетку, кроссовки, расческу, записную книжку и все такое. Это был не самый подходящий момент, чтобы рассказывать ей о заговорах и изменах, однако же я честно попыталась, когда запихала все свои вещи в сумку и мы бежали по крутой тропинке, ведущей к замку. Из-под ног у нас вырывались мелкие камешки и сыпались вниз, на Грундо, который тащился следом за нами, сгибаясь под весом собственной огромной сумки.
– Ты меня слушаешь? – пропыхтела я, вкратце рассказав обо всем, что нам удалось подслушать.
Но мама была так встревожена и расстроена из-за того, что приходится отдавать меня в лапы своему ужасному старому отцу, что, по-моему, пропустила все мимо ушей, хотя в ответ на мой вопрос и кивнула. Оставалось лишь надеяться, что она вспомнит об этом потом.
Машина стояла у главных ворот замка, как будто шофер – или мамин отец – воображал, что я живу там вместе с королем. Машина была черная и смахивала на катафалк. «Все тот же старый водитель» выглядел так, словно его выточили из цельного куска чего-то белого и тяжелого, а потом нарядили в темно-синий костюм. Увидев нас, он вышел из машины и протянул большую тяжелую руку за моей сумкой.
– Доброе утро! – пропыхтела я. – Извините, что заставили вас ждать.
Он не сказал ни слова. Просто взял мою сумку и поставил ее в багажник. Потом взял сумку Грундо все с тем же непроницаемым каменным лицом. После этого он отворил заднюю дверцу и встал рядом с ней, придерживая ее. Я начала понимать, что имела в виду мама.
– Славное сегодня утро! – с вызовом произнесла я.
Никакой реакции. Я обернулась к маме и обняла ее.
– Не волнуйся, – сказала я. – Я очень сильная личность, и Грундо тоже. До скорого свидания.
Мы забрались на заднее сиденье катафалка, и нас повезли прочь. У нас обоих голова слегка шла кругом от такого стремительного развития событий.
Мы ехали, ехали, ехали, пока наконец у нас голова не пошла кругом и от езды тоже. Я по-прежнему не имела ни малейшего понятия о том, куда мы едем. Грундо говорит, что он полностью потерял чувство направления. Мы знали только, что едем среди ослепительно-зеленых холмов, возвышающихся над серыми извилистыми дорогами, мимо серых каменных стен, которыми были исчерчены склоны холмов, мимо серых каменных осыпей, временами проезжая сквозь леса, куда мы ныряли, точно в темные ажурные тоннели. Папина хорошая погода становилась все лучше и лучше: небо было голубое-голубое, резкий ветер гнал по нему белые облачка, и их тени скользили по зеленым холмам, покрывая их странными лохматыми пятнами. Там, куда падала тень облаков, вереск темнел – и снова делался лиловым, дрок вдруг вспыхивал золотом на солнце – и снова делался скромным желтым дроком, и над маленькими шумными речками, полускрытыми в ущельях, сменялись свет и тень.
Все это было очень красиво, но тянулось жутко долго – мы все петляли и петляли, забираясь в самое сердце зеленых гор, а потом наконец начали петлять, взбираясь наверх. И снова все было зеленым и серым, с тенями бегущих облаков, так что казалось, будто мы вовсе никуда не едем. Поэтому оба мы вздрогнули от неожиданности, когда машина остановилась на ровной полоске зеленого луга у самой вершины горы.
Шофер с каменным лицом вышел и открыл дверь с моей стороны.
Это явно означало «Выходите!», так что мы выползли на каменистый луг и выпрямились, оглядываясь по сторонам. Внизу, среди изумрудных склонов гор, змеилась извилистая расселина, уходящая в сине-зеленую даль, а над этими зелеными склонами вздымались серо-голубые и черные пики – повсюду, куда хватал глаз. Воздух был ледяной и такой чистый, каким я еще никогда в жизни не дышала. И тишина. Такая тишина, что ее было почти слышно. Я только теперь осознала, что до сих пор всю жизнь жила среди людей, среди шума и суеты. И теперь было так странно, что всего этого не стало!
Никаких домов, кроме собственно усадьбы, поблизости видно не было. Помещичий дом был выстроен вплотную к ближайшему зеленому пику, однако ниже макушки горы, чтобы та защищала его от ветра, хотя его закопченные трубы вздымались почти вровень с зеленой вершиной. Дом был темный и высокий и весь как бы сплюснутый с боков – сплошные узкие арки. Непонятно было, то ли это дом, выстроенный на манер часовни, то ли часовня, выстроенная на манер дома. И никаких признаков сада: просто дом, вросший в склон горы, и выложенная всухую стена, торчащая с одного боку.
Каменный водитель уже шагал по лугу с нашими сумками в руках, направляясь к узкому парадному входу, тоже увенчанному аркой. Мы заторопились следом. Войдя в дверь, мы очутились в высоком и темном холле. Водитель к тому времени уже куда-то делся. Но не успели мы оглядеться и решить, что же делать дальше, как в конце холла гулко хлопнула дверь и к нам вышел отец моей матери.
Он был высокий, жесткий и холодный, как могильный памятник. Из-за черного одеяния – ну разумеется, он же священник – его белое лицо казалось мертвенно-бледным, но волосы у него были черные как смоль, без малейшей седины. Я обратила внимание на его волосы, потому что он положил ледяные руки мне на плечи и развернул лицом к свету, падавшему из открытой входной двери. Глаза у него были глубокие и черные, окруженные темными кругами, но я увидела, что это очень красивый человек.
– Так вот ты какая, юная Арианрод! – сказал он гулко и торжественно. – Наконец-то!
Его голос эхом раскатился по холлу. У меня мурашки поползли по спине. Мне стало очень жалко маму.
– Ты очень похожа на мою Энни, – сказал он. – Она тебя охотно отпустила?
– Да, – ответила я, стараясь не стучать зубами. – Я сказала, что поеду при условии, что мой друг Гр… э-э… Эмброуз Темпл тоже поедет. Надеюсь, у вас найдется для него комната?
Тут он посмотрел на Грундо. Конопатый Грундо ответил ему серьезным взглядом и вежливо сказал:
– Здравствуйте, как поживаете?
– Я вижу, ему было бы без тебя одиноко, – сказал мой дед.
«Да пусть себе думает что хочет, – прикинула я, – лишь бы он разрешил Грундо остаться». И я испытала большое облегчение, когда он сказал:
– Идемте со мной, вы оба, я покажу вам ваши комнаты.
Мы поднялись следом за ним по крутой темной лестнице. Его долгополое одеяние развевалось над деревянными ступеньками. Потом мы очутились в длинных коридорах, отделанных деревом. У меня возникло странное ощущение, что мы уходим прямо вглубь холма, что за домом. Однако окна двух комнат, которые он нам показал, смотрели на зеленые вершины, и обе комнаты были явно приготовлены для гостей: постели застланы и в больших тазах на умывальниках была налита горячая вода. Как будто дед заранее знал, что я привезу с собой Грундо. Моя сумка стояла в одной комнате, сумка Грундо – в соседней.