Мы побрели обратно по извилистой дорожке и снова подергали блестящую медную ручку звонка. Мы позвонили несколько раз. Потом Грундо поднял тяжеленный железный дверной молоток и постучал. Никто не вышел. Стало очевидно, что никто не ответит.
– Ну, в общем, понятно, – мрачно рассуждал Грундо, пока мы брели обратно к воротам. – У такого гнусного человека, как сэр Джеймс, и слуги должны быть гнусные. Ничего не знают и знать не хотят, верно?
Ужасное было ощущение. Мы снова плюхнулись на траву в тени ворот, совершенно не представляя, что делать.
В конце концов Грундо грустно сказал:
– Жалко, что у меня нету родственников, к которым мы могли бы поехать. А у тебя никого нет поближе, чем в Лондоне?
– Не знаю, – сказала я. – Ну, в смысле, есть еще семейство Димбер, но я с ними никогда не виделась. Понимаешь, это родня со стороны папы, а дедушка с моей бабушкой в разводе. Может, они нас и видеть не захотят.
– А далеко они живут? – спросил Грундо.
– А Глостершир отсюда далеко? – спросила я.
Грундо подскочил как ужаленный.
– Ты безнадежна! – воскликнул он. Схватил свою сумку и вытащил оттуда атлас. – Глостершир – это же буквально в двух шагах! Может, мы вообще в нем находимся!
Он лихорадочно листал атлас.
– А где именно в Глостершире?
Теперь настала моя очередь нырять в сумку. Я достала свою записную книжку и нашла Хайдов. Но там бабушки не было – она отказалась менять фамилию и осталась Димбер. Я открыла книжку на букву Д – и обнаружила, что их адрес мне на самом деле хорошо известен. Мама заставляла меня писать им письма каждый Новый год и отправлять открытки на их дни рождения.
– Димбер-Хауз, Саттон-Димбер, – прочитала я. Там был даже номер дальноговорителя, хотя что сейчас с него толку-то?
Грундо медленно и вдумчиво водил пальцем по страницам своего атласа. В картах-то он разбирался прекрасно, а вот с надписями на них у него были проблемы.
– Вот он! – воскликнул он наконец. – И этот замок на той же странице. Слушай, Родди, дотуда всего сорок миль! Пешком дойти можно, если надо!
– Да ведь это же несколько дней идти придется! – возразила я. – Пешком – это очень медленно.
– Ну, тогда давай выйдем на шоссе и попросим кого-нибудь нас подвезти, – предложил Грундо.
Мы снова собрали свои сумки и тронулись в путь. Мне эта затея все еще казалась сомнительной.
– Должна тебя предупредить, – сказала я Грундо, когда мы вышли на раскаленную солнцем дорогу, – они могут оказаться очень странными. Если судить по моей тете Доре.
– Ну, отец-то у тебя нормальный! – сказал Грундо.
– Так это потому, что его дедушка воспитывал, – объяснила я. – Они не держат при себе мужчин дольше семи лет. Потому папе с дедушкой и пришлось от них уехать. Но дедушка как-то сказал, что он и сам бы дольше не выдержал. Понимаешь, семейство Димбер – потомственные ведьмы. И на самом деле это все, что я про них знаю.
Грундо вздохнул с завистью.
– Когда вырасту, – заявил он, – то непременно породнюсь как минимум с тремя странными семьями! Хочу иметь толпу сумасшедших родственников.
Мы брели между дышащих жаром изгородей, обсуждая, каким бы образом Грундо мог этого достичь. Помню, когда мы наконец вышли на большое шоссе, я говорила:
– Три странные жены – это значит три двоеженства либо три развода. Думаешь, ты такое выдержишь?
И тут я сказала:
– Погоди-ка!
В тенистом уголке у перекрестка мне на глаза попалась купа фиолетовых цветков расторопши. Мне на ум тут же пришла заснеженная равнина и сухие головки растения с седыми комьями семян. «Расторопша, или „радость путника“», – подумалось мне. И я почувствовала, как раскрывается еще один цветочный файл хромой женщины – «Путешествия и поездки», перекрестная ссылка на «путешествия вне тела и перемена обличья». Эта перекрестная ссылка нам бы вряд ли понадобилась, но там, в разделе обычных путешествий, была и расторопша. Я поняла, что расторопшей ее зовут не зря. Это было простенькое заклятие для удачного и безопасного пути, и я видела, что именно это нам и требуется. «Лучше всего совершать там, где встречаются три дороги», – говорилось в файле, и именно на таком перекрестке мы и стояли: шоссе, над которым колыхалось жаркое марево, уходило на две стороны, а дорога, ведущая к замку, откуда мы пришли, была третьей.
Грундо поставил свою сумку на землю и принялся ждать с каменным лицом. Я осторожно сорвала семь колючих цветков. Если бы я не была так поглощена цветочным файлом у себя в голове, я бы уже тогда могла заметить кое-какие сигналы тревоги, исходящие от Грундо. Грундо старался вести себя культурно, но на самом деле он ужасно завидовал. С его точки зрения, мне повезло со всех сторон – и магия мне досталась, и родственники у меня такие интересные, – а ему только и остается, что путаться под ногами. Еще немного – и он мог разозлиться всерьез. А когда Грундо злится, он может много всякого натворить со своей вывороченной наизнанку магией.
Но мне было слишком жарко. Я смаргивала пот с глаз и думала только о том, как лучше перевести стишок на современный язык, а про Грундо и не вспоминала. Я аккуратно бросила по одному цветку на каждую из трех дорог. Потом бросила еще три, приговаривая: «Расторопша, цветок пути, сохрани нас в дороге, помоги нам дойти». И наконец бросила седьмой цветок в ту сторону, куда нам было надо.
Потом я наконец взглянула на Грундо, но увидела только, что он весь бледный, несмотря на жару. Его лицо было усеяно, поверх веснушек, прозрачными бисеринками пота.
– Так что, нам пешком идти придется? – спросил он.
– Думаю, что да, – сказала я.
Грундо только хмыкнул, и мы пошли вперед.
Заклятие подействовало не сразу. Мы натерли ноги. От дороги веяло жаром. Все вокруг колыхалось в мареве – зеленое марево плыло над округлыми зелеными холмами по одну сторону дороги, и серое – над полями золотисто-зеленой пшеницы по другую. Почти черные деревья по ту сторону полей были видны смутно, их макушки торчали совершенно неподвижно, и где-то впереди на дороге виднелись ненастоящие лужи.
Грундо скис на следующем перекрестке. Он сказал, что, наверное, умрет прежде, чем мое заклятие подействует, и сел в хлесткую сухую траву у дорожного знака. Я достала пакет с последними оладушками и помахала ими перед носом Грундо, но он сказал, что ему не хочется есть. Я как раз убирала пакет обратно в сумку, когда на дороге показались первые за все время машины – целых три, одна за другой. Мы вскочили и замахали руками.
Люди, сидевшие в машинах, весело помахали нам в ответ и промчались мимо, не останавливаясь.
– Ну все, теперь я точно умру! – заявил Грундо.
Мы совсем не умели путешествовать автостопом – а слышали бы вы, что потом наговорил мне дедушка насчет того, как это опасно! – но мы упорно продолжали махать руками, а машины пролетали мимо одна за другой, пока наконец одна из них не остановилась. На ветровом стекле у нее висела табличка: «ДОКТОР». Сидевший за рулем человек высунулся в окно и спросил:
– Вам требуется медицинская помощь, или это просто дружеское приветствие?
Мы подбежали к машине и объяснили, в чем дело. Доктор нахмурился.
– Саттон-Димбер – это совсем не мой участок, – сказал он. – Но я сделаю для вас что смогу. Садитесь в машину, – возможно, мы застанем нашу районную фельдшерицу.
Он довез нас до деревенской больницы. О поездке я помню только, что мы все время пытались открыть окно, но ветер, который врывался в окна, был горячим. И еще я помню, как машина с визгом влетела во двор больницы и мы застали фельдшерицу садящейся в свою маленькую зеленую машину. Доктор передал нас ей и с визгом укатил дальше.
Фельдшерица оказалась весьма суровой леди, как и можно было ожидать. Она категорически не одобряла того, что мы шляемся по дорогам сами по себе. Она сказала, чтобы мы ни в коем случае больше так не делали. Сказала, что Саттон-Димбер ей тоже не по пути, однако же довезла нас до ближайшего городка. Мы обливались потом, проезжая между дрожащих в мареве изгородей, а она говорила о том, что колодцы и водоемы пересыхают, и качала головой: надо же, какая засуха выдалась! Наверное, она была не лишена снобизма. Когда мы ей рассказали, что отстали от королевского кортежа, она заметно подобрела и перестала разговаривать о засухе.
– Ну, тогда неудивительно, что вы оба совсем не знаете жизни, – сказала она. – Где же вам было научиться-то? Видите ли, я для вас тоже мало что могу сделать – мне надо заехать к дедушке с больной ногой, – но я оставлю вас на площади, на месте, где вы сможете сесть на автобус до Димбера. Деньги-то на дорогу у вас есть?
Мы пересчитали все деньги, которые у нас оставались, и вышло, что на автобус как раз должно хватить.
– Ну, тогда попросите водителя высадить вас у Димбер-Хауза, – сказала она. – Это не доезжая до деревни, а так вам придется возвращаться назад на добрую милю.
Въехав на площадь, она сказала:
– Вот остановка. Стойте и ждите у трактира «Шахматная доска», а то водитель не остановится. Автобус приходит в два тридцать – вот-вот появится.
Она остановилась, и мы открыли двери, собираясь выходить.
– А вас там ждут, у Димберов-то? – спросила она.
– Вообще-то, нет… – сказала я и начала было объяснять.
Фельдшерица цокнула языком.
– О господи! Тогда я лучше позвоню им от дедушки и предупрежу, – сказала она. – Нельзя же сваливаться на таких людей, как снег на голову. Вы ведь не король!
– Да знаем мы! – буркнул Грундо, но фельдшерица его не услышала и уехала прочь.
Однако же семейство Димбер она предупредила. Когда мы наконец выбрались из душного, жаркого, грохочущего автобуса – он был еще хуже нашего автобуса из кортежа: честное слово, он по дороге заезжал во все до единой деревушки Глостершира и еще подолгу стоял на перекрестках, дожидаясь других автобусов, – так вот, когда мы наконец сошли с автобуса, я увидела свою тетю Джудит, которая озабоченно поджидала нас у Димбер-Хауза. Я поняла, что это, видимо, моя тетя, потому что она была примерно того же возраста, что и моя тетя Дора. Я увидела ее еще до того, как мы сошли с автобуса, потому что дом стоял на холме над дорогой, сам по себе на фоне неба, и Джудит ждала на шестифутовом обрыве над дорогой, в палисаднике за стеной.