– Лавиния, то, что я тебе скажу, возможно, изменит твое отношение ко мне раз и навсегда, – продолжал Джеймс. – Дэшвуд не просто лишил меня силы – он лишил меня моей магии. Я больше не «рыцарь-эльф», и не потому, что сам так решил и пытаюсь бороться со своей сущностью. Просто эту часть меня выжгли адским пламенем. Теперь я – как все. Я больше не смогу хлопнуть в ладоши и перенестись из Линден-эбби в Лондон. Или взбираться по отвесной стене, преследуя призрака. Я никогда не смогу показать тебе Третью дорогу и даже не уверен, что сам могу ее видеть. Ты, конечно, потрясена и огорчена, и тебе потребуется время, чтобы ты обдумала все и решила, примешь ли ты меня такого. Без возможности уйти на Третью дорогу.
Потрясена? Огорчена? Каждое его слово падало на нее, как каменная плита, и под конец ей казалось, что она замурована в рухнувшем на нее склепе… Но слабый луч света все же пробивался между камнями. «Примешь ли ты меня?» Джеймс сказал ей эти слова?
«Приму – как кто? Как друг? Как…»
Времени на размышления не оставалось, ведь иначе он встанет и уйдет, подумав, что она все еще та девчонка, очарованная рыцарем-эльфом… А ведь многое, многое изменилось за столько-то лет. Она простила ему все, когда он вернулся к своему истинному предназначению – охоте на нечисть, и готова принять его – любым. Притвориться другом. Притвориться сестрой. Кем угодно. Потому что любовь не иссякает, любовь долго терпит и милосердствует… Какой из апостолов это сказал? Неважно. Неважно даже, что он имел в виду любовь божественную, а вовсе не то чувство, от которого просыпаешься среди ночи с часто бьющимся сердцем, в гнезде из скомканных простыней.
А ведь Джеймс предал ее, напомнила обида, и не единожды! Предал, когда отринул свой волшебный дар и их общее будущее. Когда не пришел за ней в день свадьбы. Когда променял ее на глупую девчонку Агнесс. Ах, да, еще он предал ее, когда назвал своим другом.
И вот он сидит перед ней, глядя в пол, опустив на колени стиснутые кулаки, и выглядит тенью прежнего себя. Рыцарь Тристан, раненный отравленным копьем, а она подле него – Изольда, но не первая, а вторая, та самая белорукая жена, что будет отирать смертный пот с его чела. И если он спросит ее, какие она видит паруса, что ему ответить? Черные – к беде, белые – к исцелению, вот только нигде на горизонте не маячат белые паруса, сколько не всматривайся, их нет. С тех пор как Дэшвуд вошел в тело Чарльза и явил ей Вторую дорогу, мир кажется еще гаже, чем был прежде. Повсюду ей видится или копоть от заводских труб, или мишурный блеск. А белых парусов как не было, так и не будет. Никто не приплывет на подмогу. Так чем же его утешить?
Только тем, что она признает правоту апостола: любовь все прощает, всему верит, всегда надеется и все переносит. Теперь-то она поняла: любовь не кончается, как бы тебе этого не хотелось. Она просто есть. А Джеймс Линден – лучший из людей. И она сделает все, чтобы исцелить его, или хотя бы помочь ему найти себя в этом новом для него мире – в мире без магии.
– Я приму тебя, Джеймс. Конечно, приму. Я буду охотиться с тобой, когда ты снова сможешь охотиться. Я буду помогать тебе во всем, в чем смогу помочь. Ведь я… Я твой друг. Ты же знаешь.
Она невесело усмехнулась и положила ладонь на его стиснутый кулак.
– Я знаю, Лавиния. Я прошу тебя стать моей женой. Тебе не придется быть женой пастора, потому что с этой стези я сошел раз и навсегда. Ты будешь женой охотника на нечисть, лишенного магической силы. Я не остановлюсь. Теперь – особенно. Весь свой опыт и все свои знания я употреблю на то, чтобы преследовать порождения тьмы. Я прошу твоей руки второй раз… Что ты ответишь мне сейчас, Лавиния?
«Нет, я не расскажу тебе про черные паруса, – успела подумать она. – Я вообще ничего не расскажу тебе, Джейми Линден».
– Я согласна, – сказала Лавиния.
Глава одиннадцатая
1
«А если бы я ответила “да”?»
Второй день Агнесс задавала себе этот вопрос и не смела на него ответить.
Сквозь пелену слез обстановка гостиной казалась зыбкой. Белесое пятно там, где внушительно белел мраморный камин, перед ним темные подтеки чугунной решетки и клочки красноватой дымки – мебель. Слезы текли и текли: поначалу казались обжигающе горячими, въедались в кожу, оставляя в порах кристаллики соли, но затем лицо как будто потеряло чувствительность. Агнесс провела кончиками пальцев по мокрым скулам, дивясь тому, что не ощущает уже ничего, словно умылась в водах Леты. Происходящее было похоже на страшный сон. Джеймс покинул ее. Возможно, им никогда уже не увидеться.
А все она виновата! Что ей мешало, взмахнув ресницами, прошептать то, что он хотел услышать? У нее так складно получается лгать. Она обвела вокруг пальца самого барона Мелфорда, захлопнув его дух в бутылке, словно мерзкого жадного слепня. Да и мистер Хант попался на ее уловку и впустил ее в свой дом, а вместе с ней и Ронана… Ложь и яд – орудие слабых, но по разрушительности с ними сравнится не всякий клинок, всаженный в грудь в честном поединке. И она, Агнесс Тревельян, мастерски овладела ложью.
А все потому, что с учителями повезло. Спасибо, преподобный Линден, целую ваши руки, леди Мелфорд.
Пока что кривить душой ей приходилось ради кого-то другого, так почему бы хоть раз не обратить это орудие себе во благо? И во благо Джеймса? Она могла бы составить его счастье…
…хотя и не любит его. Ведь не любит? Вот Ронана любила. Сколько раз она представляла, как его руки, пусть и спрятанные под грубой кожей перчаток, гладят ее по спине, а его обветренные губы скользят по ее щекам. Возможно, так начинается прелюбодейство, что бы оно ни означало, но это точно была любовь. Ее первая – и последняя. Она отлюбила свое и получила нитку жемчуга в награду за труды.
А Джеймс… С ним она чувствовала себя иначе. Подчас ей казалось, что в человеческом обличье его удерживает лишь чувство долга да недюжинная сила воли. В любой миг он может податься зову Третьей дороги, и тогда… Тогда она снова останется одна и будет вглядываться в белое безмолвие, пока не смерзнутся ресницы. Или сойдет с ума, как леди Каролина.
Можно ли целовать снежный вихрь, не обжигая губ? Провалиться под лед и не захлебнуться? Стоит ей приоткрыть перед ним сердце, и он ворвется в него и в клочья разорвет все то, что составляет ее мир. А другого-то у нее нет.
Чтобы любить его, нужно быть сильной и мудрой женщиной, а не жалкой маленькой врушкой, любительницей романов и вышивок берлинской шерстью. Нет, нельзя ей его любить. Не про нее такие чувства. И зря она сравнивала себя с той девицей, что прошла полмира в поисках своего суженого, черного быка Норроуэйского. Железные башмаки придутся не по всякой ноге, а ее ножки давно привыкли к шелковым туфелькам да удобным ботинкам на низких каблуках. Но если бы она вскарабкалась на стеклянную гору и выдержала все испытания, то отпрянула бы в последний момент, испугавшись своей награды – черного быка, его необузданной, звериной мощи.
Она собьется с дороги в метель. Любить зимнего фейри ей не под силу. Все, что она может испытывать к нему, это благодарность за сотворенное им чудо. За то, что не допустил тогда ее гибели. За то, что отозвался на имя.
С Ронаном она была на равных, не трепетала перед ним даже во время его частых вспышек гнева. А значит, могла любить. Могла и любила. Но от фейри можно лишь откупаться. Так древние жители островов закалывали свиней и орошали их дымящейся кровью снег, принося жертвы духам зимы, ублажая их за то, что даруют жизнь или хотя бы ее не отнимают.
«Лорд Мельбурн не ошибся насчет меня. У таких, как я, нет темной стороны».
Да и с преподобным Джеймсом Линденом, ректором Линден-эбби, она могла бы ужиться и со временем проникнуться к нему приязнью. Играла бы на органе во время службы, обсуждала с ним успехи учениц в воскресной школе – и зажимала уши, прячась от посвиста ледяного ветра. Но даже так это был бы знакомый ей мир. Обычный, познаваемый. Не такой страшный, как тот, куда, отрекшись от титула и обязательств, когда-то сбежала леди Линден. Тот, который так манил Джеймса, и до сих пор лишь белый шарф удерживал его на привязи.
«Меня бы все равно туда не взяли! Я слишком глупа и слаба, чтобы его любить. Я не могу… я не должна».
Зато может Лавиния. Подобно камню, эта мысль упала в мутные воды, поднимая со дна осадок, черный и густой, застилающий взор. Гнев, зависть и – неужели? – да, ревность.
«Но ведь я же его не…»
Но спорить с чувствами было поздно. Агнесс почувствовала, как с головой уходит под воду, ее закружило в воронке, и в рот хлынула тьма, горьким налетом оседая на языке. Пришлось стиснуть зубы и сжать кулаки, чтобы не закричать, но когда сквозь ставшую уже привычной пелену она разглядела, как в гостиную входит Чарльз, Агнесс не выдержала. Заметив ее перекошенное от боли лицо, кузен в два шага оказался у дивана, и она благодарно уткнулась в его манишку.
– Как он мог уйти к этой злой женщине! Она выставила меня на позор, она пыталась меня убить!
Перламутровые, с острыми краями пуговицы его рубашки больно впивались ей в щеку, но девушка и не думала отстраниться. Приговаривая что-то утешительное, Чарльз гладил ее по волосам. Ловкие пальцы смахнули локоны, прилипшие к мокрой щеке, заправили ей за ухо. Кто бы мог подумать, что в минуту отчаяния рядом с ней окажется кузен-зазнайка? И что он так хорошо умеет утешать?
– Джеймс не стал меня слушать, – шептала она между всхлипами. – Если бы он расспросил меня, я бы все ему объяснила. Но он просто ушел.
– И это несмотря на то, что он тебя так любит.
– Почему? Почему ты так думаешь? – ахнула Агнесс.
– Я же знаю своего дядю. И вижу, как вспыхивают его глаза, когда ты входишь в комнату. Как он смотрит на тебя. Ни на одну женщину он так еще не смотрел, даже на Лавинию.
Упоминание ненавистного имени заставило Агнесс вздрогнуть. Ведь и Чарльз неравнодушен к леди Мелфорд, оттого в нем и пробудилось сочувствие к кому-то, кроме себя. Их боль перехлестнулась, образовав островок, на котором внезапно оказалось место для них обоих.