Губы ее немели, но она прошептала:
– Джейми, я утаила от тебя… что-то важное…
– Не говори ничего. Не трать дыхание, – просил Джеймс. Его рука крепко давила ей на грудь, но чтобы остановить ток крови, ему пришлось бы заморозить ей сердце.
…Она думала, что ее сердце твердое, а оно как у всех…
…И его пальцы все равно не покроются изморозью…
– Я была в Вест-Вайкомбе… – шептала она. – Со мной говорил Дэшвуд… он входил в тело Чарльза… но не убил его… или убил?
– Нет, – сказал Джеймс. – Я его чувствую.
– Это неспроста… ведь Дэшвуду так легко… кого-то убить.
Джеймс уложил ее на диван – она уже не могла понять, где, в какой комнате, слишком темно было вокруг, она видела только тех, кто был близко, только Джеймса и Дика.
Она хотела сказать Джеймсу, что любит его и всегда любила. Со дня их встречи, когда его перо само собой написало признание, и она ответила вслух: «Я тебя тоже». Она хотела сказать Джеймсу, что всю жизнь прожила рядом с ним, постоянно думая о нем, мечтая… И что счастлива умереть в его объятиях – хотя это клише, но оттого объятия не становятся менее приятны, и такой способ смерти уж точно лучше любого другого.
Она хотела услышать то, что мальчишка со спутанными черными волосами сказал девчонке, которая карабкалась на шкаф, и гибкий, как снежный вихрь, юноша повторял девице, обнимая ее в гроте, а мужчина так и не сказал женщине – своей жене. Услышать бы еще раз… Вот сейчас, на прощание.
Наверное, ему можно напомнить, но сил на слова у Лавинии не оставалось. Ей показалось, что она взлетает, и она больше не чувствовала боли, не чувствовала объятий Джеймса, не чувствовала ничего…
Только свет, исходящий от Дика. Только его крепкое рукопожатие, как когда-то в детстве, когда он находил ее, заигравшуюся в саду, и уводил домой – обедать или на скучный урок музыки. А у нее не было сил сопротивляться ему, такому сильному, ни тогда, ни теперь.
Ей только хотелось в последний раз увидеть Джеймса. Еще хоть миг…
Она больше не видела ничего, хотя глаза ее так и остались открытыми.
3
Но разве все это уже не происходило однажды?
Мир скачет вокруг него, а потом земля и небо поменялись местами, он падает оземь. Резкая боль в боку – треснули ребра. Запах земли и травы мешается с запахом крови из рассеченной скулы. Позади слышны выстрелы и крики. И Уильям делает шаг из соляного круга, но почему? Ведь сколько раз его просили не двигаться с места, что бы ни происходило. Почему они все так спешат к погибели? Уильям, старый лорд Линден, Лавиния…
Зачем она вышла из дома? И зачем он привел смерть к ее порогу?
Ее веки еще сохраняли теплоту и живую мягкость, когда он закрыл их и поцеловал ее глаза, а затем губы – в уголках запеклась кровь. Укутал неподвижное тело теплым пледом. Гламор не понадобится, потому что она была прекрасна и после смерти. Да, впрочем, он и не способен был сотворить гламор.
В гостиную стекалась толпа – торговки-зеленщицы наперебой рассказывали двум полицейским, как цветочница ни с того ни с сего пырнула леди и бросилась наутек. Один из бобби делал заметки в блокноте, другой занял пост у двери и дубинкой отгонял зевак, пришедших поживиться свежими новостями. Две девушки в одинаковых чепцах и ситцевых платьях упали на колени у дивана и заголосили. Размашистым шагом, оставляя на ковре лужи грязи, в гостиную вошел Бартоломью и медленно снял кучерский цилиндр. Будь он католиком, перекрестился бы, а так просто плюнул через плечо, увидев неподвижную фигуру мужчины, зарывшегося пальцами в волосы и смотревшего в одну точку.
Закончив строчить в блокноте, полицейский нагнулся над ним и даже потряс его за плечо, но слова звучали, как жужжание. Только один голос мог пробиться сквозь невнятный гул, и он пробился – вспыхнул в сознании, и Джеймс тут же нетерпеливо погасил его. Нет, Агнесс, не сейчас. Он должен оплакать свою жену.
…Мы целовались до утра.
В минуту расставанья
Мы тихо молвили:
«Пора, до скорого свиданья…»
Он ведь не дал ей дочитать то глупое стихотворение, памятуя, что слова не просто сотрясают воздух – от них трепещут нити судьбы и сплетаются в иные узоры. Любое слово наделено силой заговора. Так почему же? В чем он допустил ошибку?
…Но смерть безвременно пришла,
И распахнула двери…
Он понадеялся вернуть то время, когда ничто не отравляло их счастья и будущее само стлалось им под ноги, маня удивительными приключениями. Начать заново. Соскоблить семь лет с жизни, как темную пленку с меди, снять их, словно нагар со свечи, чтобы не коптила.
Он ведь знал, что Лавиния хочет услышать – понимал ее, как ни один другой мужчина в мире. И, как ни один другой мужчина в мире, был перед ней виноват. Но дать то, что так влекло ее, всегда было ему по плечу. Разве нет? Ее манит азарт охоты – что ж, они будут охотиться на нечисть, потому что знания и опыт хоть как-то да уравновесят отсутствие волшебной силы. Дичь, правда, придется выбирать помельче. Да и вообще держаться осмотрительнее. Но, быть может, как раз утрата волшебства наконец отучит его от безрассудства? Да и возраст уже не тот. И, если подумать, в положении человека есть свои преимущества: смерть давно сделала стойку на запах его крови и идет за ним по пятам, но теперь, когда в нем не осталось волшебства, она собьется со следа. Оставит в покое его и тех, кого он любит.
О, как же он ошибался! Вовсе не тот запах приманивал к нему смерть. Крепкая, тщательно процеженная от всякой скверны, с верхними нотами долга и сдержанности кровь джентльмена – вот какое питье смерти по вкусу.
Он думал, что пришел к Лавинии, как рыцарь-эльф, которого она так ждала. На самом же деле он был в большей степени человеком, чем когда-либо. Хотел выполнить свой долг перед Лавинией и жить, греясь в отблесках ее счастья. И все равно ее погубил.
Нет в его ближнем круге ни одной жизни, которую бы он не сломал, так или иначе.
…И он не успел сказать, что любит ее…
Но она была мертва, а ее убийца продолжал перескакивать из тела в тело, и следующей его жертвой может стать Агнесс.
Джеймсу показалось, что его вздернули на дыбе – напряглись мышцы, он весь превратился в слух, но голос Агнесс уже не звучал в его сознании. Это значит…
Это ничего не значит, кроме того, что в данный момент на помощь она не зовет. Если он поддастся отчаянию, пользы от этого не будет никому. Значит, нужно думать дальше.
Когда Лавиния говорила с ним в последний раз, он слышал лишь слабеющий голос, не вникая в суть ее слов, теперь же вызывал в памяти ее шепот, тихий, как шуршание последних песчинок в стеклянных часах. То, что Лавиния шептала, было для нее бесконечно важным. И говорила она про Чарльза и его одержимость.
Вдвоем с Лавинией они ездили в Вест-Вайкомб, но она мертва, а он жив. Зачем Дэшвуду оставлять в живых его племянника? Он не отказал бы себе в удовольствии причинить врагу двойную боль. Кроме того, Чарльз принимал в расследовании не меньшее участие, чем дядя, так что у призрака были все основания с ним поквитаться. С самого приезда Чарльза в Лондон Дэшвуд кружил неподалеку от него, словно высматривая жертву… или?
Догадка не пронзила его разум: она зарокотала где-то вдали, словно сошедший со склона камнепад, и погребала под собой все другие мысли, чувства, страхи.
…Или союзника…
Нельзя медлить ни секунды.
Он отбросил край пледа с лица Лавинии и приник к ее губам. «Я люблю тебя», – прошептал он, проводя согнутым пальцем по неподвижным, мраморно-строгим чертам. «Как кого?» – спросила бы она, будь еще жива. Но какая разница, как кого? Любовь течет легко и вольно: на нее не навесишь ярлыки, она закружит их, как скомканную бумагу, и зажурчит дальше.
Оттолкнув полицейского, который выжидательно шелестел блокнотом, Джеймс выскочил за дверь и помчался в резиденцию Линденов, так быстро, как только мог без магии фейри.
Мраморная лестница мелькнула перед ним серой лентой. Третий этаж, повернуть налево, комната Чарльза выходит окнами на улицу. Дверь не заперта, в спальне беспорядок, какой юные лорды неизменно разводят в отсутствие камердинера. Под ногами Джеймса хрустели запонки, подошвы скользили по манжетам и шелковым платкам, но долго метаться по комнате ему не пришлось.
Раскрытый дневник лежал на столе, край его был придавлен золотым письменным прибором с чернильницами в виде ананасов – Уильям когда-то похвалялся, что выиграл его в штос. Чарльз оставил свои записки на самом видном месте, словно бросая дяде вызов. Дневник пылился тут изо дня в день, и Джеймс давно мог бы его пролистать. Если бы не был джентльменом, как и доктор Хоутри, которому высокие идеалы тоже помешали изъять дневник ученика. О, как же легко провести их, высоколобых глупцов, живущих чувством долга! Любому школяру по плечу эта задача!
Коротко простонав, он схватился за обложку из шагреневой кожи и нетерпеливо пролистал дневник к 31 октября.
Хэллоуин. Недобрые дела всегда приурочены к Хэллоуину.
Почерк племянника был легким и стремительным, «о» и «а» – округлыми, как груди мчащихся в бой лошадей. Чарльз всегда опасался, что на его век не хватит приключений, но ему их хватило.
4
«В подвале таверны Кристофера темно и душно. Пахнет каштанами, которые Нортмор жарит на лопате, и свежей краской с вывески булочника. Ее приволок сюда Гибберт. Вечно он ворует вывески у торговцев, а возвращает за умеренную плату: на какие только преступления не сподвигнет человека скупость опекунов! Из низеньких, продолговатых окон сочится скупой свет, но его затаптывают сапоги кучеров и заляпанные навозом башмаки погонщиков скота.
Где-то там, наверху, царит гомон и суматоха. Фермеры, пыхтя от натуги, разгружают телеги, трубит горн почтовой кареты, заезжий коробейник нахваливает товар. Но до нас доносится лишь гул, словно мы сид