– Напротив, животные нас любят.
– Превосходно.
Джеймс уселся на облучке и вцепился в поводья. Пара гнедых отозвалась ржанием, не испуганным, а приветственным. Когда фейри одалживают лошадей с конюшни, то возвращают их уже поутру и в мыле, но животные все равно довольны. Их боков не касаются ни плеть, ни шпоры. Фейри умеют договариваться.
Вот и сейчас кони пустились вскачь, не дожидаясь щелчка кнута, которого, впрочем, и не последовало. Они понимали, куда им нужно скакать, и старались угодить новому кучеру. Слегка придерживая поводья, Джеймс обернулся к седоку и сказал то, что давно собирался сказать:
– Приношу вам свои извинения, милорд.
– О чем вы? – спросил Мельбурн, укутываясь в дорожный плед.
– Я был уверен, что вы стоите во главе заговора и затеяли его, чтобы убрать с дороги Альберта.
Он ожидал, что бывший премьер возмутится, выслушав подозрения столь оскорбительные, но услышал, как Мельбурн хмыкнул ему в спину.
– Кх-м… да я так сразу и понял, что вы меня заподозрили. Еще тогда, в моем кабинете, вы смотрели на меня, будто я некая помесь Гая Фокса и графа Ботвелла.
– Почему же вы тогда не опровергли меня? – снова оглянулся Джеймс.
– А зачем? Мне, может, льстило, что на старости лет я кажусь таким удальцом. Кстати, что навело вас на подобное умозаключение?
– Ваше тесное знакомство с миром духов. Ваша любовь к королеве. Ваша ненависть к принцу-консорту.
– Ненависть? Полноте, сэр, о какой ненависти идет речь? – рассмеялся Мельбурн, словно услышав презабавный анекдот. – К его королевскому высочеству я питаю в лучшем случае неприязнь. Может, еще брезгливость. Ненависть – слишком сильное чувство, а время сильных чувств давно миновало. Вот когда я был молод, повсюду кипели страсти, даже в парламенте, а теперь у политиков такие унылые лица, что во всем Вестминстере молоко киснет. Ненависть!
Впервые за время их знакомства Джеймс пожалел, что «миссис Мельбурн» так и не стала миссис Мельбурн. Он не имел ничего против такого короля. Да, политическая арена при нем превратилась бы в болото, а в женские тюрьмы вернулась бы плеть, зато лорд Мельбурн был наделен чувством юмора, которое импонировало каждому англичанину. Корнями его юмор уходил в те времена, когда жизнь казалась совершенно беспросветной, а чуму лечили злой шуткой да пригоршней ароматных трав.
– Но все равно я благодарю вас, сэр. Вы были обо мне лучшего мнения, чем я того заслуживаю. Я не способен на смелые поступки. Странно, что моя супруга не донесла до вас эту простую мысль.
– Мне казалось, что ради любви можно совершить и не такой поступок, – проронил Джеймс, думая о Лавинии. Она осталась верна до конца.
– Любви? – изумился старый циник. – Помилуйте, сэр, да откуда в наши времена взяться любви? У нас только семейные ценности.
– Из мира ушла вся радость, когда фейри перестали плясать, а священники – изгонять духов, – вспомнил Джеймс, и лошади отозвались ржанием на его слова. А может, он слишком сильно дернул за поводья.
– Именно. Однако же в сем утверждении заключается наша надежда.
– Какая?
– Изгоните злого духа, вот и станет нам всем радостнее.
Если бы это было так просто!
– После того что я позволил себе, я недостоин более называться священником.
– Все так, мистер Линден, – согласно кивнул милорд. – Зато вы по-прежнему фейри.
7
– Я сделал все так, как ты мне объяснил.
В огромной корзине, видимо взятой взаймы у няньки, на ворохе атласных одеялец лежал младенец в свивальнике из тончайшего муслина – ни дать ни взять, Моисей в камышах. Принц спал крепко и сладко, ибо опиумное молоко, чьи капли засохли на розовом бутончике губ, действует на малых сих лучше любой колыбельной. Показав Дэшвуду свою ношу, лорд Линден укрыл младенца шерстяным пледом и подоткнул уголки, чтобы дитя не простудилось. Затем поставил корзину на скамью, подальше от каменного пола. Похвальная забота, но сэр Фрэнсис не бросался похвалой направо и налево.
– Всё, Линден?
Раньше они с Линденом были скорее друзьями по переписке, но теперь Дэшвуд материализовался полностью, чтобы мальчишка мог его увидеть с головы до ног, от серого капюшона, который призрак отбросил с лица, разглядывая принца, до мысков щегольских туфель, высунувшихся из-под рясы.
– Ты ошибаешься, если думаешь, что все сделал, ибо не вижу я твоей кузины, чья девственная кровь должна наполнить купель. Или забыл ты, что для нашего ритуала потребна девственница? Я же велел тебе заманить ее сюда!
Взгляд Линдена был отрешенно-дерзким, как тем утром, когда он в последний раз грубил директору Хоутри, прежде чем тот раз и навсегда выставил его за порог школы.
– Держись от Агнесс подальше, – отрезал Линден. – И вообще, стану я повиноваться тебе после того, какой гнусный спектакль ты устроил леди Мелфорд! Как ты посмел в меня вселиться? Ох, и зол же я на тебя!
– Ах, вот оно что! Из-за своей детской обиды ты решил испортить наше предприятие! – Голос Дэшвуда отражался от колонн, наполняя собой всю церковь. – Где ты предполагаешь искать девственницу в такой час, когда ни одна девственница на улицу носа не кажет?
– К чему столько слов, Дэшвуд? Я все предусмотрел.
Мальчишка выпятил нижнюю губу, чтобы с нее лучше скатывались дерзости, но вдруг осекся и потупил взор. Щеки его раскраснелись, как тлеющие угли в жаровне.
– В общем… Ну… Та девка, которую я подцепил в «Аргайле»… У меня с ней не получилось… – промямлил он. – Я так набрался джина для храбрости, что меня всю ночь выворачивало, а девка помогала пол в спальне протирать. Вдвое за эту услугу взяла, гадина…
– И сейчас ты столь же невинен, как в тот миг, когда появился из материнской утробы, – догадался Дэшвуд.
– Заткнись! Суть в том, что мы обойдемся моей кровью. Все равно в том свитке не уточняется пол дающего кровь.
– Девственник сгодится не хуже девственницы.
– Отлично, – буркнул юнец, все еще сгорая от стыда. – Что же до Агнесс, я не позволю тебе и пальцем к ней прикоснуться. Она самый добрый человек из всех, кого я знаю. Поначалу ее доброта раздражала меня до чертиков, но потом я к ней привык. К чему только не привыкаешь, – сам себе удивился лорд Линден.
Он скинул сюртук и жилет, усеянные брызгами грязи, и остался в одной белоснежной рубашке. Закатал выше локтя левый рукав, действуя неспешно – то ли оттягивал неприятный момент, то ли вживался в роль жреца. Мелькнула перламутровая рукоять, и лезвие ножа поймало огонек одной из множества свеч, зажженных по всей церкви.
Дэшвуду уже доводилось видеть этот нож в Итоне. Мальчишка был неразлучен с ним и повсюду вырезал свои инициалы, словно желал присвоить весь мир. Взвесив любимое оружие на ладони, Линден глубоко вздохнул и молниеносным движением взрезал себе запястье. Капли крови брызнули на головы деревянных голубей. Мальчишка поморщился, досадуя на свою неряшливость, и, придерживая руку над чашей, начал аккуратно сцеживать кровь. Если он и чувствовал боль, то виду не подавал. Впрочем, для братьев с такими наклонностями, как у него, в Медменхеме были припасены плети-девятихвостки.
Несколько минут прошло в тишине. Линден завороженно всматривался в лужицу крови, как будто читал в ее очертаниях свою судьбу, и лишь агуканье младенца нарушило его сосредоточенность. Принц засучил ножками, тихо всхлипнул и вновь погрузился в тяжелый опийный сон.
– Что будет с душой, которая уже пребывает в теле принца? – негромко спросил Линден.
– Ты хочешь сказать, с его сознанием. В таком возрасте сознания у детей не больше, чем у котенка, чьи устремления ограничиваются блюдцем молока. Если оно погаснет, невелика беда.
– И все же…
– Ты зашел слишком далеко, Линден, чтобы ворковать над люлькой.
Призрак обошел вокруг него, исподволь заглядывая в купель. Крови пока что было на донышке.
– Или ты не желаешь, чтобы мы воскресили Чарльза Стюарта, как было промеж нас уговорено? Я призову дух его, и он войдет в тело принца Берти, после чего младенец будет возвращен родителям, кои взрастят его, как будущего монарха. Как только он чуть повзрослеет, то займет место на троне. Следующее покушение на королеву и консорта будет более удачным. И тогда новый государь и верные слуги его, в числе коих будешь и ты, повернут историю Англии в совсем иную колею.
– Да, мы разорвем тиски морали и станем свободны, – просиял мальчишка. – Я рад, что мы союзники, Дэшвуд, и что через столько лет ты пронес верность истинному государю!
– Как было не сохранить ему верность? Таких королей еще не знала история! – сказал сэр Фрэнсис и, вопреки обыкновению, не покривил душой.
Мало кто сравнится с самоуверенным идиотом, который, не зная брода, сунулся в самую трясину и позвал за собой мечтателей – прыгайте, ребятушки, тут неглубоко! Мальчишки и рады были маршировать за ним вослед, пока молоко на губах не смешалось с кровью. Уже потом, когда его армию перемололо колесо истории, Красавчик удрал с поля брани в девкином платье и еще полвека отирался при европейских дворах, рассказывая байки в обмен на тарелку супа. А вот поди ж ты, который век о «короле за морем» слагают баллады, и новое дурачье грезит его подвигами. Воистину незаурядный государь.
Изнывая от нетерпения, Линден сильнее надавил на запястье, но кровь текла медленно и падала в чашу тугими каплями. Тогда мальчишка возмутился, что в церкви холодно, и Дэшвуд милостиво принял его оправдания, хотя догадывался об истинной причине столь скудного потока.
Разум можно затуманить, но у тела своя корысть, и альтруизм ему неведом. Кровь попросту застыла в жилах. Не хотела вытекать.
Тут бы как нельзя кстати пришлась горячая ванна вроде тех, в которых вскрывали себе вены римские сенаторы, но, пожалуй, даже лучше, что кипятка поблизости нет. Того и гляди, мальчишка до смерти истечет кровью, а допустить его смерть никак нельзя. Рано ему умирать. Так что придется скрасить время беседой, только вот о чем с ним беседовать?