ло врагов, избежавших смерти или плена, спешили сейчас покинуть пределы негостеприимной для них Украины.
Две казачьи сотни под командованием полкового есаула Ивана Недоли преследовали один из направляющихся к югу шведских конных отрядов. Опасаясь населенных пунктов, занятых крупными русскими силами, противник огибал стороной обжитые человеком места, все дальше углубляясь в дикую степь. Держась от шведов на расстоянии половины дневного перехода, неотступно следовали за ними казаки.
На третьи сутки погони сотник Цыбуля, слышавший за это время от Недоли лишь несколько коротких приказов, не выдержал.
— Пан есаул, не переводим ли мы попусту времечко, любуясь задами вражьих кобыл? Вели — и мои казаченьки немедля перебьют беглецов до единого.
Недоля, скакавший рядом с Цыбулей, даже не повернул в его сторону головы. Он без сотника отлично знал, что одно его слово — и с беглецами будет покончено. Правда, шведов около шестисот, а в двух поредевших после Полтавы сотнях не наберется и четырехсот казаков. И все-таки преимущество было на стороне преследователей. Во-первых, среди шведов находилось изрядное число раненых, во-вторых, уже в сражении под Полтавой противник испытывал крайнюю нехватку в порохе, и сейчас беглецы могли ответить одним выстрелом на десять казачьих. Это не говоря о том, что казаки шли с заводными лошадьми и в бой вступили бы на свежих скакунах. Есаул без труда мог представить возможную схватку с беглецами: охват шведов с разных сторон, ураганный ружейный огонь и сокрушительная сабельная атака. И Цыбуля прав — ни одному из врагов не посчастливилось бы спастись от пули или клинка… Все так и случилось бы еще в первый день погони, если бы есаулу нужны были шведские трупы. Однако ему из всех беглецов нужен был лишь один, причем обязательно живым: есаул обещал доставить его пленником батьке Голоте, а тот, в свою очередь, самому царю Петру.
— Наскучило смотреть на неприятельских коней? — спросил Иван. — Что ж, неволить не стану. Эти места добре знаешь?
— Сотник Цыбуля по всей Украине из конца в конец проскачет с завязанными очами и ни разу не собьется с дороги.
— Возьмешь курень и пойдешь впереди шведов. Сейчас они направляются к роднику в Волчьей балке — завалишь его навозом и падалью. Завтра точно так же поступишь с ключами в Гнилом урочище. А у колодца при Старом ските жди меня…
Сотник в точности выполнил приказ полкового есаула, и в указанное время встретил Недолю у развалин Старого скита.
— Будем брать вражин голыми руками? — поинтересовался Цыбуля. — У них теперь что люди, что кони — все полудохлые.
— Будем, сотник. Только поначалу нацепи на саблю белую тряпку и пригласи ко мне шведского командира для разговора.
Командиром отряда оказался пожилой полковник, сносно говоривший по-русски и выучивший за время пребывания под Полтавой несколько десятков украинских слов.
— Не вижу смысла в нашей встрече, господин есаул, — холодно заметил полковник после обмена приветствиями. — Если надеетесь на мою сдачу в плен, то ошибаетесь: я мог сделать это еще на поле под Полтавой, а не на полпути к турецким владениям.
— Вы сегодня от них так далеки, как и будучи под стенами Полтавы. Согласитесь, что жизнь и смерть ваших солдат полностью в моих руках. Причем мне не обязательно вступать с ними в бой, поскольку их победит мой надежный и могучий союзник — жажда.
— Вы хотели сообщить мне только это?
— Нет. Вы, шведы, храбрые солдаты, и я уважаю вас. Согласен не мешать вам возвратиться на родину, однако в обмен за это вы отдадите мне одного человека. Бывшего бригадира русской службы Мюленфельса, изменившего присяге и царю Петру.
— Господин Мюленфельс находится под защитой короля Карла. Я не выдам его.
— Я сказал все, пан полковник. Выбирайте, кто вам дороже: Мюленфельс или шестьсот ваших солдат. Если через полчаса я не получу Мюленфельса, прикажу засыпать падалью и этот источник воды. И так будет до тех пор, покуда не погибнет от жажды последний ваш соотечественник. Их смерть будет на вашей совести, пан полковник.
— Вы получите Мюленфельса. Однако вам придется выполнить два моих условия.
— Принимаю их заранее.
— Первое: вы возьмете с собой на запасных лошадях наших раненых и пусть они разделят судьбу других пленных. Второе: вы оставляете нам половину вашей провизии и пятьсот мушкетных зарядов, чтобы мы могли охотиться на степную дичь.
— Рад был нашей встрече, пан полковник. Желаю вам благополучно добраться до порубежья и никогда больше не появляться на Украине ее врагом.
В лагерь под Полтавой отряд Недоли возвратился поздно ночью. Узнав, что полковник Голота находится в царской резиденции, Недоля с пленным и десятком казаков поскакал туда. Полковник вышел к нему сразу, едва есаул попросил сообщить ему о своем прибытии.
— Рад видеть тебя, Иван. Вижу, что притомился ты крепко. Кой день не покидаешь седло?
— Все позади, батько. Главное, что мы исполнили царскую волю и не позволили спастись предателю.
— Не мы исполнили царскую волю, Иван, а ты. За верную службу государь Петр Алексеевич жалует тебя золотой табакеркой, изукрашенной бриллиантами, а Мюленфельса велит немедля повесить. А дабы его казнь послужила назиданием для всех слабых духом, кои склонны к измене, выставь у виселицы пару голосистых казаков, чтоб всяк идущий мимо знал о жалкой доле предателя.
Таинственный обоз
1
Маршалу часто казалось, что теперь ему суждено возненавидеть снег до конца дней своих. Здесь, в России, от него не было спасения нигде. Он постоянно сыпал с хмурого, по-зимнему низкого неба, лежал вокруг огромными голубоватыми сугробами или, подхваченный ветром, попадал в глаза, за отвороты шинели, голенища ботфорт. Днем снег слепил, а ночью отражался в зрачках при свете костров пугающе-мертвенной белизной. Возможно, не только от голода и усталости, но также и от него были так безжизненны и равнодушны ко всему на свете лица еще уцелевших солдат некогда великой, непобедимой армии.
Расстегнув до последней пуговицы шинель и сняв с головы треуголку, маршал протянул к огню озябшие руки, пошевелил пальцами. Небольшой костерок горел посреди приземистого сарая, специально для него оставленного целым из всей разграбленной и растащенной солдатами на дрова русской лесной деревушки. В затхлом помещении пахло коровьим навозом и плесенью, слева в углу была свалена груда старой полуистлевшей соломы. Но главное, здесь было темно и безветренно, а глаза отдыхали от созерцания столь ненавистного снега.
Лишь отогрев руки, маршал взглянул на спутника, все это время молча стоявшего рядом с ним. Это был высокий черноволосый офицер с живыми серыми глазами и слегка вьющимися на щеках бакенбардами.
— Капитан, я готов выслушать ваши объяснения.
— Господин маршал, казаки налетели внезапно, когда мои люди только начали расседлывать коней и готовились отдохнуть возле костров. Русские вначале дали из леса залп, затем бросились в сабли. В результате стычки и последовавшего бегства все мои солдаты оказались убиты или взяты в плен. Я избежал подобной участи лишь потому, что во время нападения осматривал предстоящий после отхода маршрут и находился в противоположной от наскочивших казаков стороне. Когда я прискакал на выстрелы к обозу, все уже закончилось. Дорога была завалена трупами моих драгун, все лошади угнаны, поклажа в телегах перевернута кверху дном, а сами казаки исчезли, словно дым. От всего конвоя уцелело лишь два солдата, которым в суматохе боя удалось незаметно спрятаться в кустах.
— Капитан, меня нисколько не интересует судьба ваших вконец забывших о дисциплине и осторожности драгун, — перебил офицера маршал. — Я хочу знать, что случилось с обозом.
— После возвращения я первым делом пересчитал телеги. Все до одной они оказались на месте. Да и зачем русским наш порох, если у них своего вдоволь? Казаки лишь отогнали обоз от дороги поглубже в лес, надеясь, что он достанется их войскам.
— Прекрасно, что они не вздумали уничтожить обоз на месте. Кстати, капитан, что сказал генерал Жюв при назначении вас начальником конвоя?
— Он объяснил, насколько важен для нашей отступающей армии порох. Предупредил, что на вверенных моей охране телегах находится неприкосновенный запас боепитания для всего нашего корпуса. А напоследок еще раз напомнил, что я не имею права выдавать никому ни единого бочонка без его письменного ордера или личного распоряжения.
— Теперь, капитан, забудьте все, что говорил вам генерал. Однако хорошенько запомните то, что услышите сейчас от меня. Конечно, нападение казаков на конвой и гибель ваших драгун — большая неприятность. Но то, что русские не взорвали обоз, а спасшиеся от казачьих сабель и плена солдаты указали вам его новое местонахождение, — огромная удача. Поэтому, капитан, вам придется вернуться к обозу и доставить его в расположение наших войск из-под носа русских.
— Слушаюсь, господин маршал! — щелкнул каблуками офицер.
Маршал недовольно поморщился.
— Капитан, не перебивайте меня. Вы еще не слышали самого главного, а оно заключается в следующем. Порох, о котором говорил генерал Жюв и который действительно находится в телегах вашего обоза, меня мало волнует. Спасти необходимо совсем другое: то, что спрятано на самом дне каждой телеги в трех бочонках, помеченных двумя едва заметными лилиями. То, из-за чего был снаряжен этот якобы пороховой обоз, что заставило отдать для его перевозки последних, еще способных передвигаться лошадей, выделить для охраны лучших солдат. Это было сделано потому, что в бочонках с лилиями находится самое дорогое, чем располагает на сегодняшний день наша армия, — русское золото и драгоценности, которые мы вывозим из этой проклятой страны.
Маршал замолчал, пристально взглянул в лицо офицера.
— Капитан, вы слышали что-нибудь о московском золоте?
Офицер неопределенно пожал плечами.
— Разное, господин маршал. До меня доходили разговоры, что какие-то подонки, выдававшие себя за наших солдат, грабили в Москве церкви и монастыри, обыскивали дворцы и частные дома. А целая их команда, по слухам, будто бы занималась подобным делом в самом Кремле. Но лично я не придавал таким разговорам особого значения: в каждой армии есть мародеры и шкурники…