— Прости, Питер! — цепкие пальцы ухватились за край кафтана. — Виновата!
— Уймись! — вырвал полы одежды государь и, не оглядываясь, вышел из палат.
Федор Юрьевич вынырнул из тени коридора, будто бы дьявол из преисподней.
— В холодную ее, государь?
— Пусть катится, куда хочет, — отмахнулся Петр Алексеевич.
— А с татями-то что делать?
— Разыщи. С тебя первого спрошу, — и широким размашистым шагом заторопился во двор.
— Понял, государь, — даже не пытался скрыть накатившего страха Ромодановский.
Князь Ромодановский смертоубийством Жеральдина Ланвена решил заняться самолично и уже спозаранку следующего дня вместе с дознавателем Оладушкиным и дьяком Вороной принялся обходить дома. Заглянули в дюжину изб, опросили с полсотни посадских мужей, однако никто супостатов не заприметил. Когда уже показалось, что невезеньем закончится день, к ним навстречу вышла бабуся семидесяти лет. Поклонившись князю Ромодановскому, вымолвила:
— Видала я татей. За околицей у меня прошли. Собака еще залаяла. Глянула я в окошко, а там двое к берегу спускаются и что-то тяжелое тащат. Поначалу я думала, что мешок какой, присмотрелась, а он извивается.
Старуха вдруг замолчала.
— Чего молчишь, старая? — прикрикнул Федор Юрьевич. — Далее говори.
— Ох, князь, худо мне живется, может, рубликом одаришь.
— Плетей бы тебе, — проворчал Ромодановский. — Тогда бы сразу разговорилась. Держи! — вытащил князь из кармана рубль. — Хватит, чтобы сала купить. Так чего там дальше?
Старуха проворно взяла деньги из ладони князя и спрятала их где-то в складках платья.
— Думала, что же это может такое быть, ну и пошла за ними. В сторонке встала и смотрю. А как пригляделась, так поняла, что человека несут. Так вот, князь, с бугра они начали спускаться, не удержались да и упали вместе с ношей. Ежели посмотришь, так там еще следы должны остаться.
— Кто такие, узнала? — сурово спросил Федор Юрьевич.
— А как же не узнать. Каждый день вижу, — охотно отвечала старуха. — Князь, ты уж не обессудь на мое убожество, но, может, еще копеечку добавишь.
— Разоришь ты меня, бабка, — не без раздражения произнес князь Ромодановский. — Держи еще полтину. Но это последние! Понятно?
— Как не понять! — легко согласилась старуха, расторопно забирая подаренную полтину. — Терентий это был, сотник Михайловского стрелецкого полка. А вместе с ним его приятель, Илларионом кличут.
— Ты в этом уверена?
— А то как же! Вот те крест! — яростно перекрестилась бабка. — Иллариона я сызмальства знаю, ни с кем не перепутаю. И с прабабкой Терентия была знакома. Глаз у нее был дурной! Как пожелает худо человеку, так его не станет. Вот и он таков же.
— За что же ты его не любишь? — спросил Федор Юрьевич.
— Есть за что, князь, — дохнула злобой старуха, — девку нашу осрамил перед честным народом, а жениться не пожелал!
Двумя часами позже сотник стрелецкого полка Терентий Епифаньев был повязан в кабаке на Ивановской горке. Даже с заломленными за спину руками он продолжал отбиваться от насевших солдат и неистово кричал, что не выйдет из кабака до тех самых пор, пока не выпьет выставленного вина. Дознаватель Оладушкин лишь махнул рукой.
Только когда был проглочен самый желанный глоток, а с бороды утерта последняя капля, сотник глубоко вздохнул и объявил с облегчением:
— А вот теперь можно и на плаху.
Путь на плаху пролегал через Пыточную Преображенского приказа, куда Терентий Епифаньев был доставлен немедля. Не долго мудрствуя, заплечных дел мастер Матвей растянул бывшего сотника на дыбе, а еще через полчаса выведал у него подробности глумления над бомбардиром Жеральдином.
Илларион, напарник Терентия, был схвачен у себя в доме ближе к вечеру, сразу по возвращении со службы. Его нещадно били кнутами, выведывая, кто сподобил на смертоубийство француза. Уже впадая в беспамятство, сплевывая кровавую пену с губ, стрелец признался в том, что наставником был полковник Циклер.
Душегубов казнили на следующий день во дворе Преображенского приказа. Раздев до пояса, сподручные палача Матвея подвели их к нетрезвому попу, который спешно принял у них покаяние, а затем, уже освобожденных от грехов, подтолкнули к побуревшей от въевшейся крови и разбитой лезвиями колоде.
Первым сгубили Терентия. Зыркнув на палача черными очами, он вдруг неожиданно молвил:
— Помирать тебе через год, Матвей, — и, широко разлепив в печальной улыбке губы, добавил: — Вот только жаль, увидеть не доведется.
Встав на колени, он сложил голову на колоду. И после высокого взмаха буйная головушка отлетела, перепугав петуха, барином вышагивавшего по двору.
Вторым был Илларион. Взглянув на кровь, разлившуюся по колоде, он неожиданно запротестовал:
— Не лягу! Чего же мне пачкаться-то раньше времени?
Матвей невольно усмехнулся — не столь часто приходится видеть такого привередливого приговоренного. И, кликнув со двора сподручного, повелел строго:
— Брось пук соломы на колоду. Это его последнее желание.
Солому принесли немедля.
Встав на колени, Илларион положил на нее щеку.
— Мягко, — улыбаясь, произнес он.
И в следующую секунду лезвие топора взмыло вверх…
Стрельцы, узнав о погибели Терентия и Иллариона, глухо роптали. Некоторые из них, наиболее отчаянные головы, предлагали спросить ответа с царя-батюшки, другие, — более осторожные и проницательные, настаивали повременить.
Одержали верх последние.
А в Овчинной и Огородной слободах стрельцы, собравшись в группы, отлавливали солдат Преображенского полка и, не ведая пощады, лупили, чем попадя. И открыто, позабыв про государевы заповеди, заявляли, что не желают более гнуть шею перед боярами — изменщиками.
Глава 12 А НУ, ЗА ТОПОРЫ!
— Слышали, графиня? Царь Питер Анне Монс дал отставку, теперь все зависит от вас, — наставлял Христофор Валлин. — Вы его поманите к себе, долго не томите… А иначе он отыщет другой предмет для поклонения. Таких, как вы, у него целый Кокуй!
Барон Валлин оказался ворчлив, непоседлив, а самое скверное, что без конца докучал ей своими советами. Поначалу графиня Корф думала: это связано с тем, что она не проявляет к нему интереса, как к мужчине. Сделайся она сговорчивее, то барон стал бы учтивее. Уступив в одну из холодных ночей его домоганиям, графиня Корф не почувствовала в последующие дни особой разницы в обращении. Даже как будто наоборот — барон Валлин стал уже посматривать на нее как на свою собственность.
Следовало бы, конечно, выбрать иное жилище. В этом случае она могла бы встречаться с молодыми мужчинами, пока, наконец, Питер не воспылает к ней нешуточной привязанностью.
Однако агентом барон Валлин был толковым и через доверенных лиц держал связь с царевной Софьей, которая, в свою очередь, имела сношения с Карлом ХII.
А два дня назад король написал графине письмо. Получая его из рук посыльного, Луиза Корф полагала, что оно содержит нечто особенное — не исключено, что король раскаялся в своей холодности и зовет ее к себе в качестве официальной любовницы. Но, прочитав письмо, графиня была страшно разочарована. В нем не было и намека на былую страсть. Карл лишь поздравлял ее с днем ангела и просил поберечь себя.
В первую минуту она хотела спалить грамоту в камине, но затем, аккуратно сложив, спрятала в разрез платья. С улыбкой подумала о том, что, когда царь Петр будет ее раздевать, письмо придется перепрятать в более подходящее место.
— Питер не горюет о потере? — поинтересовалась Луиза.
Графиня боялась признаться в этом самой себе, но царь Питер вызывал в ней сильное любопытство. Во всяком случае, он не был похож ни на одного мужчину, которого она знала прежде. В нем наблюдалась какая-то необузданность, что очень характерно для людей с востока. Комнатного пуделя из него, конечно же, не сделаешь, но повеселиться с ним можно славно.
— Переживал. Заперевшись во дворце, целый день до самой ночи провел в одиночестве. А потом пошел к Лефорту отмечать свое освобождение от любовной заразы. До утра они палили из ружей, пускали фейерверки. Потом подцепил какую-то кухарку и не отпускал ее до обеда следующего дня. — Усмехнувшись, барон добавил: — Видел я ее. В раскорячку потом до столовой ходила. Видно, Питер был в ударе!
— С кухаркой? — насторожилась Луиза, отложив в сторону ножницы для подрезания ногтей. — Она не может быть новой фавориткой?
Барон отмахнулся:
— Она вам не соперница. Но если будете медлить, то на место Анны придет другая. Поторопитесь!
Петр Алексеевич, привыкший к аскетизму, в Преображенском селе занимал небольшой сруб, называя его в шутку дворцом. В нем, пренебрегая удивлением иноземных вельмож, он принимал послов, отсюда отправлял по городам депеши с указами, выслушивал доклады.
Федор Юрьевич заявился к государю спозаранку. Но, несмотря на ранний час, Петр Алексеевич уже был на ногах. Набросив на плечи халат, он широкими шагами расхаживал по тесной горнице и что-то диктовал секретарю. Едва завидев заглянувшего Ромодановского, повелел секретарю забирать бумагу и ступать прочь.
Дождавшись, пока за слугой захлопнется дверь, Федор Юрьевич присел на табурет и невесело забасил:
— Оторвался ты от Москвы, государь. Все потехами да шутейными баталиями занимаешься, а враги меж тем головы подняли. Извести тебя хотят!
Государь посуровел:
— О чем ты таком говоришь, князь?
— А вот о чем, ты послушай… В какие это времена было, чтобы стрельцы нос задирали и государю своему перечили!
При упоминании о стрельцах на Петра Алексеевича накатывал гнев. Будто бы вчера он видел то, что произошло в детстве — брошенного на пики главу Стрелецкого приказа князя Долгорукого. Сколько раз он думал о том, что такая же участь могла ожидать и его с матушкой…
Смилостивился господь. Уберег! Только зажмурился крепко государь, приходя в себя, и спросил негромко: