Захваченные территории СССР под контролем нацистов. Оккупационная политика Третьего рейха 1941–1945 — страница 11 из 34

Белоруссия

Белоруссия и немцы

Между поляками, русскими и прибалтами, на территории между Брестом и Гомелем, живет народ, который до недавнего времени был мало известен Западу. Alba Russia – Белая Россия – так иностранные путешественники окрестили регион, населенный представителями самой западной ветви восточных славян. Попеременно управляемый Литвой, Польшей и Россией, белорусский народ лишь в последние полвека продемонстрировал, что в нем стало просыпаться национальное самосознание. После мимолетного и фиктивного периода «независимости» в 1918–1919 гг. Белоруссия была разделена по условиям Рижского договора 1921 г., и Западная Белоруссия попала под польское правление.

Антикоммунизм в Советской Белоруссии был распространен как среди крестьянской массы, так и среди тонкого интеллектуального слоя; но поколение советской власти, которое привело к ликвидации неортодоксальных элементов, способствовало развитию национальной культуры и предоставило Белоруссии формальный статус союзной республики, оставило свой след. К 1941 г. антисоветские настроения, по-видимому, брали начало в основном в социальных и экономических проблемах. Несколько западнее границы, существовавшей до 1939 г., где в Западной Белоруссии польская политика спровоцировала рост белорусского контрнационализма, расположенная южнее Западная Украина стала очагом ярого украинского национализма.

Благодаря своему географическому положению Белоруссия оказалась на пути запланированного немецкого наступления. Уже в марте 1941 г. директивы Кейтеля о военной администрации определили ее как регион, который будет занят группой армий «Центр». По сути, это был последний раз, когда Белоруссия упоминалась под этим именем (а точнее, под его немецким эквивалентом, Weissrussland). Как только Розенберг принял участие в «восточном планировании», он, как обычно, поддержал стремление националистических эмигрантов сделать акцент на различиях между белорусами и великороссами. Отныне на нацистском языке страна называлась Weissruthenien, или Белорутенией.

Поскольку в видении Розенберга Москва была главной угрозой, Белоруссию (как и Украину) необходимо было расширить на восток за счет Великороссии. В самом раннем его меморандуме говорилось о расширении границ «в пределах 250 километров от Москвы», чтобы включить в состав Белоруссии даже часть великорусских Орловской и Калининской[34] областей. Смоленск стал бы столицей этих присоединенных земель.


БЕЛОРУССИЯ


На этом его планы не заканчивались. Несмотря на намерение поощрять развитие национального сознания белорусов, он не мог полностью доверять их антироссийским стремлениям. Поэтому он предложил расселить «нежелательных» поляков в Смоленской области, чтобы создать прослойку [Zwischenschicht] между белорусами и великороссами – прослойку из поляков, на ненависть которых к обоим соседям можно было рассчитывать.

Из последующих отсылок к этом плану по просчитанному расширению было очевидно, что это был не просто мимолетный порыв. Однако этот проект, хоть его и приняли в принципе, остался на бумаге. Область, находившаяся под управлением гражданской администрации, включала только бывшие польские провинции (кроме Белостока) и часть Белорусской ССР вокруг Минска; восточные области Белоруссии, такие как Витебск и Гомель, а также прилегающая территория России (РСФСР), которую собирались включить в состав «Великой Белой Рутении», оставались под управлением военного командования.

В то время как благодаря своему географическому положению Белоруссия стала «обязательной» к завоеванию областью и очередным звеном в цепи нерусских сатрапий, которую Розенберг стремился воздвигнуть вокруг Великороссии, население и экономика делали Белоруссию менее важным объектом немецкого контроля. За исключением торфа и древесины, в ней было мало необходимых рейху природных ресурсов; ее промышленность не должна была развиваться, так как это противоречило бы нацистским соображениям рационального и политического выбора. Более того, славянское население Белоруссии по определению являлось частью мира «унтерменшей» и было расово ближе к великороссам, нежели к привилегированным украинцам. «В общем, – писал один сочувствующий наблюдатель, – будущее белорусского или «кривичского» народа в настоящее время неопределенно; по мнению скептиков, оно даже сомнительно». Для Розенберга Белоруссия «в культурном и экономическом плане составляла весьма отсталую часть СССР».

Следовательно, несмотря на планируемое «возвеличивание» Белоруссии, ее собирались превратить в свалку нежелательных элементов. Хотя она уже и без того «кишела» евреями, в будущем она стала бы «необходимым расширением [балтийских провинций] для избавления от нежелательной человеческой массы». Розенберг собирался сослать туда «часть (добавил он в машинописном тексте) тех элементов, которые будут выселены из Эстонии, Латвии, Литвы и польской части Вартеланда». В следующем году немцы действительно высылали в Белоруссию различные группы «нежелательных элементов», от немецких евреев до великороссов, эвакуированных к западу от зоны боевых действий.

Внутренний конфликт между двумя противоречивыми немецкими политиками – превращением Белоруссии в «живую стену» против «Московии» и искусственным взращиванием там национализма и превращением ее в континентальную людскую свалку – так и не разрешился. Споры велись и по поводу политического статуса, который должен был быть присужден Белоруссии. Несколько раз была упомянута возможная «государственность». Чаще же делался акцент на продолжении немецкого контроля, будь то в качестве «протектората» или «автономии». Никаких формальных решений так и не было принято, и жителям страны ничего не сообщалось. Похоже, что из всех оккупированных территорий Белоруссия волновала Розенберга меньше всего.

Ее неоднозначный статус был подкреплен достаточно нецелесообразным решением сделать ее одним из четырех регионов рейхскомиссариата «Остланд». Хотя по изначальной задумке Белоруссия должна была уступать балтийским провинциям, технически Белоруссия получила равноправный статус генерального комиссариата под руководством Лозе. «Равноправность» на том и закончилась. Белоруссия практически с самого начала была политически, экономически и культурно изолирована от трех комиссариатов на севере; а генерал-комиссар Минска обладал куда более обширными полномочиями, чем его коллеги в Киеве и Каунасе.

По мере развития событий становилось очевидно, что немцы не питали особо теплых чувств к Белоруссии. Участники конференции СС по переселению летом 1942 г. пришли к выводу, что план Гитлера по германизации Востока в течение одного поколения был хорошо применим к Белоруссии, поскольку она не обладала «классом интеллигенции и политическими амбициями». В официальных изданиях РКО признавали, что, «несомненно, [немецкие] хвалы Белоруссии скудны».

Кубе и СС

На знаменитой конференции 16 июля 1941 г., на которой распределялись командные должности в гражданской администрации, Розенберг предложил кандидатуру Вильгельма Кубе на должность генерал-комиссара Белоруссии. Неуверенное предложение Гитлера назначить Кубе в Москву было встречено протестом как со стороны Геринга, так и Розенберга: для этого лакомого кусочка у каждого из них уже был свой кандидат. Таким образом, Кубе без особого энтузиазма и церемоний получил второстепенную должность в Минске. По состоянию на сентябрь 1941 г. Белоруссия вплоть до реки Березины перешла на гражданское управление – эта территория была передана Кубе группой армий «Центр».

Будучи нацистским членом рейхстага на протяжении многих лет, Кубе был гаулейтером Курмарка и, после прихода Гитлера к власти, обер-президентом Бранденбурга и Западной Пруссии. Однако до войны он находился в «отставке» и был временно заключен в тюрьму из-за различных скандалов и попыток политического шантажа. Вернувшись к активной службе в 1941 г., он с радостью увидел в Белоруссии новый простор для деятельности. В отличие от своего соседа на Украине он снисходительно «любил» белорусов – «белокурых голубоглазых арийцев», попадавших к нему на службу. Кубе поговаривал о том, чтобы взрастить их до зрелости, вырвать из-под «опеки болыпевиков-великороссов и феодальных польских землевладельцев». Подчеркивая тот факт, что белорусы никогда не контактировали с монголами[35], он сравнивал их историю с историей ирландцев. Оперируя резкими антироссийскими и антисемитскими терминами, Кубе рассказывал об их судьбе и подвел итог в традиционном нацистском стиле: «Мы не предлагаем белорутенам всякой парламентарной чепухи и демократического лицемерия. Мы предлагаем им свою собственную судьбу: прогресс, культуру, почву и хлеб, через труд, дисциплину и нравственность…»

Однако, если Кубе и проявлял какой-то интерес к своим «пасынкам», он решительно не хотел допускать того, чтобы они стали «опасными». «Белорутены станут «нацией» только в той мере, чтобы они были способны сформировать стену против Московии и Восточной степи».

Кубе больше всего волновало его собственное благополучие. Он был одним из тех коррумпированных нацистских «золотых фазанов», кто больше всего злоупотреблял своим новым статусом колониальных «наместников». Водка и пиво, любимые деликатесы, белорусские крестьянки в качестве слуг, роскошный дом, фасад которого украшала надпись «ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАРИАТ» огромными буквами, – таковыми были характерные внешние черты его правления. Персонал Кубе состоял из совершенно неподготовленных кадров. Нацистские официанты и молочники, вчерашние клерки и управленцы, выпускники курсов быстрой подготовки или, в лучшем случае, знаменитых нацистских орденсбургов – власть вскружила им голову, сделав самоуверенными, но совершенно непригодными для своей работы. На практике инструкции Кубе часто игнорировались его подчиненными, особенно гебитскомиссарами за пределами Минска.

Большая часть работы Кубе была рутинной и состояла в провозглашении декретов и указаний, которые вытекали из общих линий, проводимых в Берлине или в Риге. Однако на ранней стадии своей деятельности он вступал в конфликты с другими немецкими ведомствами, в частности с СС.

До перехода Белоруссии к управлению гражданской администрации и армия, и СС в значительной степени злоупотребляли своими полномочиями. Известия о немецких зверствах по всему «Остланду» не только распространились среди гражданского населения подобно лесному пожару, но и дошли до Берлина. Более того, СС продолжали бесцеремонно распространять свою власть над восточной экономикой путем реквизиции различных промышленных и торговых предприятий. После некоторых протестов Геринг уступил и сделал СС держателями различных заводов; кроме того, «я попросил рейхскомиссара Остланда, – сообщил он Гиммлеру, – с должным пониманием отнестись к вашим запросам на поставку и распоряжение услугами и потребительскими товарами…».

Лозе и Кубе сильно возмущались этим «строительством империи», которое покушалось на их авторитет. Конкуренция с СС неожиданно приняла еще более острую форму в связи с еврейским вопросом. Многие ремесленники в Белоруссии были евреями, и их внезапная «ликвидация», запланированная СД, нанесла бы серьезный удар по немецким планам эксплуатации экономики. Не то чтобы Кубе сочувствовал евреям; будучи убежденный нацистом, он полностью поддержал директивы Лозе по радикальному решению еврейского вопроса. Но когда СС стали настойчиво продвигать свои насильственные меры, он стал сторонником экономического прагматизма в противовес фанатичным палачам. Конфликт носил сугубо тактический характер.

Розенберг, будучи восторженным сторонником истребления евреев, нашел другие основания для противостояния СС по этому вопросу. В середине октября 1941 г. он направил Ламмерсу жалобы Лозе и Кубе касательно СС, которые, по его словам, «конфисковали и забрали огромное количество золота и серебра». Его раздражали не антиеврейская деятельность и даже не произвольные конфискации, а скорее то, что СС «самостоятельно издавали декреты», тогда как только он обладал законодательной властью на Востоке.

Тем временем СС жаловались на то, что Лозе запретил одну из их многочисленных массовых казней. Когда Лейб-брандт попросил Лозе объясниться, намекая на одобрение приказов о ликвидации, рейхскомиссар ответил в интересном ключе: «Я запретил дикие казни евреев в Либаве [Лиепае], потому что их нельзя терпеть в том виде, в котором они проводились. Прошу сообщить, стоит ли интерпретировать ваш запрос от 31 октября как указ о том, что все евреи в «Остланде» должны быть ликвидированы? Будет ли это происходить без учета возраста, пола и экономических интересов (например, потребности вермахта в специалистах на заводах, производящих вооружения)?»

После устного обсуждения вопроса через месяц OMi ответило, что «в принципе экономические соображения при решении данной проблемы учитываться не должны. Вообще, любые возникающие вопросы должны решаться на месте через руководителя СС и полиции».

В то время как OMi в целом поддерживало политику истребления евреев, кое-кто на местах все еще продолжал возражать. Сам же Кубе осуждал не отвратительные действия как таковые, а их последствия: «С такими методами поддерживать порядок и спокойствие в Белоруссии не получится». Проблема, которую он имел в виду, хорошо проиллюстрирована в отчете окружного комиссара Слуцка. Несмотря на то что «от еврейских ремесленников никоим образом нельзя было избавляться, так как они необходимы для поддержания экономики», полицейский батальон «схватил и вывез всех евреев… [Утверждалось, что] эта чистка проводится по политическим мотивам, а экономические соображения не играли никакой роли… С неописуемой жестокостью со стороны немецких полицейских, а также литовских партизан (организованных немецкими СС) евреев, а таюке белорусов вытаскивали из их квартир. По всему городу стреляли, и на нескольких улицах образовывались горы трупов евреев… Помимо того что с евреями, в том числе с ремесленниками, обращались с ужасающей жестокостью на глазах белорусов, самим белорусам тоже «перепадало» резиновыми ремнями и прикладами винтовок. Ни о какой антиеврейской акции уже не могло быть и речи. Это было больше похоже на революцию».

Чиновник продолжал раскрывать кровавые подробности: как людей хоронили заживо и как неистово мародерствовала полиция. «Белорусский народ, – резюмировал он свои впечатления, – который вот-вот доверится нам, был ошеломлен». В заключение он добавил: «Впредь избавьте меня от этого полицейского батальона во что бы то ни стало!»

Потребовалось несколько подобных конфликтных ситуаций – и они быстро множились, чтобы побудить Розенберга вызвать Гиммлера на обсуждение его законных прерогатив. Последней каплей, подтолкнувшей его к действию, стало сообщение из Минска в феврале 1942 г. По словам немецкого инспектора, «в один день в январе 1942 г. СД забрали около 280 гражданских заключенных из тюрьмы в Минске, отвели их в ров и расстреляли. Поскольку во рву еще оставалось место, они вывели и расстреляли еще 30 заключенных… Среди них был белорус, который был арестован полицией в ноябре 1941 г. за нарушение комендантского часа на 15 минут… [и] 23 квалифицированных польских рабочих, которые были направлены в Минск из одного из городов генерал-губернаторства в рамках борьбы с нехваткой специалистов. Они были расквартированы в тюрьме в соответствии с указаниями командира полиции, потому что, как утверждается, других мест для расквартирования не было».

Розенберг направил полный отчет Ламмерсу с настойчивым требованием пояснения. Снова опустив суть проблемы, он жаловался: «Это явное посягательство на возложенную на меня фюрером ответственность по управлению оккупированными восточными территориями». Разумеется, СС и бровью не повели. Начальник РСХА Рейнхард Гейдрих дерзко возразил, что сообщение из Минска в высшей степени несправедливо; казни были вызваны опасностью эпидемий, с которыми нельзя было бороться иначе «из-за дефицита цианида». Более того, жертвы были арестованы «в связи» с местными беспорядками.

Оставались неразрешенными старые разногласия и беспрерывно возникали новые. Гиммлер потерял терпение и горел желанием поставить Розенберга на место. Наконец он попросил OMi позволить ему обращаться со своими людьми так, как он считал нужным, потому что «Розенберг не солдат, и от него это и не требуется».

В период с октября 1941 г. по февраль 1942 г. тысячи евреев были отправлены в Белоруссию с Запада: генеральный комиссариат по-прежнему играл роль «мусорной кучи». Процесс был приостановлен, когда армия заявила, что весь имеющийся подвижной состав был необходим для доставки подкреплений на проблемный Восточный фронт. СС с неохотой согласились. Были и другие трудности. Айнзацгруппа, которая ранее считала, что ни о каком послаблении «не могло быть и речи», была вынуждена признать, что «окончательное и решительное истребление оставшихся в Белоруссии евреев сталкивается с определенными трудностями». К весне 1942 г. было убито «всего лишь» 42 тысячи из 170 тысяч человек.

«Именно здесь, – писал бригадефюрер СС Шталекер, – евреи составляют чрезвычайно высокий процент специалистов, от которых нельзя избавиться ввиду отсутствия других резервов. Кроме того, айнзацгруппа «А» заняла этот район уже после того, как наступили сильные морозы, что затруднило проведение массовых казней…»

Однако для завершения истребления потребовалось всего несколько месяцев. К концу июля 1942 г. Кубе с гордостью заявил, что «за последние десять недель мы истребили около 50 тысяч евреев в Белоруссии. В сельских районах вокруг Минска еврейство было ликвидировано без рисков для ситуации с рабочей силой». Совершенно не возражая против антиеврейской деятельности, Кубе теперь сообщал о ней с удовлетворением и гордостью. Его протест против прибытия новых групп евреев был главным образом вызван новой проблемой: значительным ростом партизанского движения. Своей участившейся активностью партизаны отвлекли внимание Кубе от еврейского вопроса и, возможно, невольно обрекли евреев на стремительное истребление. С лета 1942 г. СД не хотела дальше откладывать истребление евреев. «Мне нужно, чтобы деятельность СД была целиком и полностью направлена против [советских] партизан и польского движения сопротивления, – писал Кубе. – И те и другие препятствуют работе и без того не самых сильных служб безопасности».

«Второй фронт»

К середине 1942 г. советское партизанское движение, почти полностью неэффективное в первые месяцы войны, достигло масштабов внушительной силы и включало в себя более 100 тысяч человек[36]. Она стала, как выразился Сталин, «вторым фронтом» в тылу врага. Поразительная метаморфоза от раннего провала до внезапного роста была обусловлена тремя факторами: введением систематической советской помощи, руководства, поставок и поддержки с воздуха начиная с зимы 1941/42 г.; относительной нехваткой немецких войск, особенно в суровой местности; и притоком персонала в сохранившиеся или вновь созданные подпольные центры на оккупированной земле. Сначала отрезанные от Красной армии в ходе немецкого наступления в огромных котлах советские подразделения, а затем все чаще и обычное крестьянское население стекались к партизанам – одни чтобы избежать насильственной вербовки на работы в Германию; другие под принуждением; третьи потому, что больше не верили в победу Германии и хотели искупить свою вину в глазах советских властей. Поначалу советская пропаганда не находила отклика, но после зимы 1941/42 г., когда продвижение германских войск застопорилось[37], многие из коренных жителей оказались на грани голодной смерти, далеко разошлись вести о зверствах со стороны Германии. Многие люди были готовы признать свою первоначальную «ошибку» – когда надеялись на лучшую, более свободную, более обильную жизнь при «новом порядке», а теперь осознали, что это за «порядок». Медленно, но верно баланс смещался против немцев.

Количество и качество немецких сил безопасности за линией фронта было критически недостаточным. В районах, где местность – особенно леса и болота – предоставляла много возможностей для маскировки, появлялись партизанские отряды, иногда целые полки и бригады; территорией их действий были Белоруссия и прилегающие тылы группы армий «Центр», вплоть до брянских лесов и низин Полесья. Сосредоточившись на систематическом подрыве немецких линий снабжения, срыве немецких поставок продовольствия и рабочей силы, парализации действий немецкой администрации и акциях возмездия по отношению к коллаборационистам, группы партизан, которые поначалу считались не более чем досадной помехой, быстро стали объектом особого внимания Германии.

Внешние свидетельства этого проявились в реорганизации, проведенной в августе 1942 г. Антипартизанская война перешла под юрисдикцию оперативных отделов штабов, включая Верховное командование. Был издан указ о централизованном планировании разведки и действий в отношении партизан. Директивой № 46 Гитлер лично взял на себя ответственность за территории под управлением военной администрации; в тылу и особенно в зонах гражданской администрации полную власть и ответственность за истребление партизан получили СС.

Хотя и предпринимались попытки «заручиться помощью местного населения» для борьбы с партизанским движением, официальным предписанием было искоренение партизан и их сторонников, а не переманивание гражданского населения на сторону Германии новой и позитивной программой. В октябре 1942 г. Гитлер подтвердил необходимость беспощадности. «Антипартизанская война увенчивается успехом лишь в тех случаях, когда она проводится с беспощадной жестокостью… Борьба с партизанами на всем Востоке – это смертельная схватка, в которой одна из сторон должна быть истреблена».

В самом деле, операции против партизан отличались поразительной жестокостью. Сжигались целые деревни, подозреваемые в укрывательстве сочувствующих партизанам; в иных случаях немцы вывозили все мужское население. Факты свидетельствуют о том, что гражданские лица, зачастую совершенно не связанные с партизанами, чаще становились жертвами немецких рейдов, чем быстро передвигавшиеся и хорошо скрытые группировки партизан. Это «отсутствие изощренности» (как говорилось в одном из немецких докладов), проявившееся в беспорядочной резне в сельской местности, стало особенно очевидным, когда СС получили контроль над антипартизанскими операциями.

Вслед за приказом Гитлера в августе 1942 г. генерал полиции и войск СС в тылу группы армий «Центр» Эрих фон дем Бах-Зелевски, уже имевший некоторый опыт в «разделывании» с партизанами, без лишней скромности предложил Гиммлеру свою кандидатуру на должность инспектора всей антипартизанской войны на Востоке. В конце октября он действительно был назначен полномочным представителем СС для этой цели, а в декабре с одобрения ОКВ был создан специальный штаб под его руководством.

Кейтель передал приказ, что «в этой борьбе солдатам можно и нужно использовать любые средства для достижения цели, даже против женщин и детей». Этот приказ соответствовал взглядам самого Гитлера. Он высоко ценил Баха-Зелевски, «одного из самых умных своих людей», которого он использовал только «для выполнения самых сложных задач», и он санкционировал любые действия в борьбе с советскими партизанами, даже если это было «не совсем в соответствии с правилами».

Применение таких инструкций больше сказалось на гражданском населении, нежели на партизанах. Крестьяне, сами зачастую оказывавшиеся жертвами партизанских набегов и грабежей и с нетерпением ожидавшие конца советских колхозов, теперь подвергались жестокому обращению и истреблению со стороны немцев и коллаборационистов.

Жалобы на подобные методы были широко распространены в администрации. Помимо того что представители коренного населения выдвигали многочисленные меморандумы на этот счет, различные немецкие чиновники и офицеры подчеркивали губительные результаты политики абсолютного террора. Сельскохозяйственные чиновники жаловались на то, что крестьяне не достигали своих квот; персонал по найму рабочей силы сообщал, что местные жители предпочитали присоединяться к партизанам в лесах, чтобы избежать призыва на службу в Германии; пропагандистские команды признавали, что сладкозвучными словами не перекрыть трагичные переживания населения, которые широко использовались в советской психологической войне. Даже высшие эшелоны как военного, так и гражданского правительства были вынуждены возражать. В начале 1943 г. Розенберг лично выразил Гиммлеру свой протест против беспорядочного сжигания украинских и белорусских селений в ходе немецких антипартизанских операций (любопытно, но против сжигания великорусских деревень он возражений не высказывал); по его словам, больше всего его беспокоило то, что подобная деятельность предоставляла отличный материал для вражеской пропаганды. Комментируя крупную охоту на партизан, организованную СС в сотрудничестве с армией и местной полицией и повлекшую гибель тысяч людей (в том числе 5 тысяч «подозреваемых» в оказании помощи партизанам), Кубе, со своей стороны, с жаром пожаловался: «Политический эффект этой инициативы для мирного населения стал катастрофическим из-за расстрела множества женщин и детей». Даже Лозе согласился, что из-за деятельности СС стало практически невозможно различать своих и чужих. Более того, добавил он, «этот метод недостоин Германии и наносит колоссальный вред нашему престижу».

Как раз в это время фон дем Бах-Зелевски был назначен начальником антипартизанских сил, и Гитлер снова заявил, что «партизанский вопрос может быть разрешен только силой». По словам Бормана, «было установлено, что именно в тех местах, где командуют «политически толковые» генералы, население больше всего страдает от деятельности партизан». В ставке фюрера не собирались менять курс действий.

Однако помощники Кубе продолжали протестовать. Один из них попросил Берлин отложить следующую запланированную антипартизанскую операцию хотя бы до конца сезона сбора урожая. Если прежние аргументы о «психологической войне» не смогли произвести впечатление на политиков, он надеялся, что в Берлине окажутся более восприимчивы к аргументам о том, что запланированная охота на партизан приведет к потере большей части урожая. Шаг за шагом конфликт между генеральным комиссариатом в Минске и СС достигал масштабов вражды между Розенбергом и Кохом. Это было очередное противостояние на почве тактики. Оба ведомства имели одни и те же цели и предпосылки. Но Кубе и его люди выступали против беспорядочного возмездия путем террора. В этом и заключалась существенная разница между его подходом и подходом Коха. Однако к лету 1943 г., когда конфликт достиг своего апогея, было уже слишком поздно. С объективной точки зрения ни та ни другая политика уже не могла спасти положение.

Нацисты и националисты

Точно так же, как немцы стремились использовать в своих целях украинских националистов, вербуемых в основном в бывших польских провинциях [на Западной Украине], немецкая разведка, пропаганда и политические ведомства пытались заручиться услугами западнобелорусских политиков.

В отличие от своих польских сослуживцев в сентябре 1939 г. было выпущено на свободу около 30 тысяч белорусов, захваченных в плен в ходе немецкой кампании против Польши; белорусские общины в Генерал-губернаторстве рассматривались как желанные антипольские элементы и получали некоторый приоритет при нормировании провизии и трудоустройстве. В то же время предпринимались усилия для обеспечения сотрудничества со стороны белорусских националистических эмигрантов в Праге и Париже.

Существовала Белорусская национал-социалистическая партия (БНСП), но она была настолько незначительной, что даже немцы не верили в нее. Поэтому для разведывательной деятельности абвер вербовал других эмигрантов. Эти коллаборационисты продвигались вглубь оккупированной территории с войсками группы армий «Центр» и с айнзацгруппами СД. Однако уже через несколько дней после прибытия в Белоруссию некоторые из них вызвали гнев своих немецких хозяев. Как и у других, кто начинал сотрудничать с немцами, первоначальный энтузиазм особо впечатлительных белорусских националистов ослабел с поразительной быстротой, когда они поняли, что немцы совершенно не стремятся к свободной Белоруссии.

Такое осознание было связано с двумя фактами. С одной стороны, в планах Германии не говорилось об отказе от контроля над любой из недавно захваченных территорий, включая Белоруссию. С другой стороны, очевидцы на местах единодушно сообщали о поразительной слабости сепаратизма в советских (в границах до 1939 г.) провинциях Белоруссии.

Розенберг хорошо знал об этом. Он понимал, что «пробуждение особой [национальной] жизни и возведение жизнеспособной государственной структуры» в Белоруссии было «чрезвычайно медленным и трудоемким процессом». Тем не менее он был настроен разжечь здесь национализм так же, как и в других местах, «в связи с необходимостью ослабления русского центра». Он осознавал трудности: хотя большевизм подавил какой-никакой существовавший в этом районе сепаратизм, он приказал: «Необходимо укреплять автономное белорусское антироссийское сознание».

В немецких отчетах неоднократно обращалось внимание на поразительные различия между бывшими польскими территориями Белоруссии и теми, которые почти четверть века находились под советским правлением. В первых немцев приветствовали «в основном как освободителей или, по крайней мере, с дружественным нейтралитетом»; были даже основания полагать, что можно «осторожно попытаться взрастить особое белорусское народное сознание». В восточной же части Белоруссии ситуация была иной: «В результате русификации, коммунизации, а среди сельских элементов и насильственного перемещения этнически чуждых групп в колхозы, белорусское национальное самосознание почти не наблюдается».

К тому времени, когда немцы добрались до Минска, даже СД обнаружила, что, несмотря на то что некоторая часть населения придерживалась антисоветских взглядов, «белорусское самосознание практически вымерло, особенно в бывшей советско-российской области, и белорусский менталитет живет среди широкой массы населения лишь через язык».

В целом крупные слои населения, хотя и были поначалу пассивными, первоначально встречали немцев с большими надеждами. Однако надежды эти очень скоро сменились разочарованием. Имели место жестокое обращение немцев с военнопленными, неспособность Германии удовлетворить пожелания крестьян, проведя радикальную аграрную реформу, а также унижение различных групп и отдельных лиц.

«Положительное отношение к немцам, – писали СС с резким осуждением в адрес армии, – подвергается опасности беспорядочными реквизициями со стороны войск, которые становятся достоянием общественности, в частности отдельными случаями изнасилования и в целом обращением армии с гражданским населением, которое ощущает себя вражеским народом».

Массовое истребление евреев инициативными группами также внушало населению страх – настолько, что сама СД признавала, что «резкие меры против евреев, особенно казни, к настоящему времени значительно усилили антигерманские настроения». К тому же СД со злобой заявляла, что «из-за пассивности и политической недальновидности белорусов учинять погромы против евреев представлялось практически невозможным». Отсрочка дальнейших ликвидаций силами СС произошла во второй половине августа, когда армия наконец издала строгие указания о запрете «бессмысленных» реквизиций. Однако первых недель было достаточно, чтобы нанести непоправимый вред немецким целям.

Ввиду слабого отклика, который белорусский сепаратизм находил среди населения, вполне логично было бы пересмотреть немецкую политику, основанную на широком использовании националистов. Однако такая переоценка проведена не была; Розенберг, к примеру, с самого начала не ожидал, что они получат особую популярность. Многим националистам, прибывшим в Белоруссию, разрешили занять должности по выбору в местном правительстве, экономике, прессе и полиции. Несмотря на установленные на деятельность «представителей местного населения» ограничения, многие из них своими действиями и отношением вызвали еще большее негодование в обществе.

Неудивительно, что в таких условиях в националистических кругах стали возникать разногласия. В то время как убежденные белорусские фашисты и различные оппортунисты продолжали тесно сотрудничать с немцами, у других – именно ввиду их строгих националистических взглядов – возникали сомнения относительно «безусловного сотрудничества». Если верить послевоенным подсчетам, первые откровенно антигерманские идеи были озвучены в тайных националистических сообщениях в начале 1942 г. В течение нескольких месяцев последующие разногласия привели к серьезному расколу в рядах сепаратистов.

Появление этой фракции стало настоящим сюрпризом для немцев; обе новые подпольные группы – и Белорусская независимая партия (БНП), и католический Народный фронт – состояли из людей, которые первоначально встали на сторону Германии. Теперь они вынашивали планы по избежанию будущего немецкого владычества. Эти планы даже призывали к присоединению Белоруссии к «блоку государств, которые бы в равной степени противостояли как Германии, так и Великороссии». Немецкий офицер СС, не понаслышке знакомый с этой проблемой, позже вспоминал, что «в СД прознали об этих планах и были сильно удивлены, ведь эта группа «заговорщиков» состояла из их же собственных «приемных детей», и не советовал прибегать к полицейским мерам. Подобные меры повлекли бы губительные последствия для «нового курса» в Белоруссии. СД просто поставила нужных людей в известность, что немцы знают об их планах.

На этот раз полиция повела себя необычайно осмотрительно, и, как оказалось, была права. Перед лицом растущей партизанской активности антигерманские националисты представляли лишь незначительную угрозу для немцев. В большинстве случаев БНП и Народный фронт, действовавшие в туманной зоне между законностью и подпольем, сталкиваясь с альтернативой быть захваченными коммунистами, становились на сторону Германии.

Конец Кубе

В отличие от Коха Кубе хотел, чтобы его подданные были на его стороне. Осознание того, что ему была необходима хотя бы пассивная поддержка с их стороны, пришло к нему не сразу, и порой он не хотел этого признавать. В некоторых отношениях он до самого конца оставался фанатичным; в других же он был коррумпированным оппортунистом.

Первоначально доля, которую он хотел предоставить коренному населению в административной и политической жизни, была минимальной: в основном она ограничивалась местным самоуправством, прессой, вспомогательной полицией и некоторой работой в области образования. В то же время у Кубе не было никаких возражений против найма белорусских националистов, готовых сотрудничать с рейхом, – и исполнительные помощники всегда находились. Первой явной мерой, предусматривающей участие коренного населения в новом порядке на региональном уровне, стало официальное одобрение Кубе 22 октября 1941 г. создания белорусской организации «Самопомощь» (известной на белорусском языке как «Беларуская народная самапомач», или БНС). Поначалу она обладала незначительными полномочиями, но предоставила националистам собственное юридическое учреждение, в то время как немцы надеялись использовать ее в качестве отправной точки для создания надежного средства контроля. Ее глава, доктор Иван Ермаченко, был старым эмигрантом, который после службы в Белой армии генерала Врангеля в 1919 г. стал ярым националистом. Штаб Кубе теперь готовил его на роль белорусского коллаборациониста; в самом деле, благодаря своему заискиванию перед немцами среди минского населения он стал известен как «герр Яволь Ермаченко». В июне 1942 г. он был назначен главным представителем и советником по делам Белоруссии при генеральном комиссаре и вместе с его помощниками незамедлительно обратился к населению с просьбой поддержать БНС и ее подведомства.

Однако БНС, похоже, не нашла поддержки среди рядовых граждан. Репутация слепого следования за немцами и зачастую необузданного шовинизма едва ли была хорошей рекомендацией в глазах белорусского крестьянства и голодающего городского населения. Весной 1943 г., когда в БНС вскрылись случаи серьезных нарушений и взяточничества, Ермаченко, которого обвинили в незаконном перемещении золота в Прагу, был выгнан и арестован.

Таким образом, представилась возможность провести тщательную чистку в администрации коренного народа и возобновить призывы Германии к населению. Тем не менее немецкие возможности по-прежнему были ограничены, а позитивных тем почти не осталось. Демонстрация в Минске в День благодарения 1942 г. состоялась под лозунгом «Довольно евреев, довольно большевиков, довольно колхозов». Стране была предложена перспектива стать «частью Европы под защитой германского рейха». Попытки сформулировать «родную идеологию» ограничивались выражениями общности интересов с рейхом – против «великороссов, поляков и евреев».

Перед лицом растущего недовольства политика символических уступок Кубе теперь зашла еще дальше. Когда на него произвело впечатление, что «администрация коренного населения [до сих пор] просто выполняла директивы компетентных немецких ведомств» и «все это время администрация коренных народов была всего лишь чем-то вроде ищейки для районных комиссаров – и это никуда не годится», минская администрация согласилась предоставить местным чиновникам более широкие полномочия – скорее формальные, чем фактические, и скорее чтобы продемонстрировать позицию Кубе, нежели его влияние на преданность населения. Теперь он был убежден, что немецкие войска не в состоянии осуществлять эффективный контроль, не привлекая население. И действительно, наиболее ощутимым соображением о повышении статуса БНС и продолжении «уступок» коллаборационистам – хотя и мелочными мерами – стало решение завербовать корпус белорусских солдат для помощи в борьбе с партизанами. Провозглашенный в июле 1942 г. «Белорусский корпус самообороны» (БКС) действительно поддерживался до самого окончания оккупации; различные немецкие чиновники видели в нем единственный ответ на растущую силу партизан; директива Гитлера № 46 фактически санкционировала его формирование. Таким образом, военные нужды стали причиной политических уступок – причинно-следственная связь, которая должна была сыграть ключевую роль на более поздних этапах войны.

Эти мелкие шаги не остановили волну дезертирства. Целые районы оказывались «под запретом» для немцев; партизаны фактически создавали собственную администрацию, издавали указы и газеты и набирали призывников на военную службу. Помимо Фабиана Акинчица были убиты многие другие коллаборационисты, например редактор полуофициальной «Белорусской газеты» Владислав Козловский и мэр Минска профессор Ивановский; но также был убит и ряд немецких чиновников, начиная с гебитскомиссара Минска и заканчивая комендантом города Барановичи, не говоря уже о десятках работников сельского хозяйства.

Все больше возмущаясь нарастающим кризисом, Кубе решил предпринять еще два шага в соответствии со своей новой тактикой поддержки надежных сепаратистов. 27 июня 1943 г. он объявил о создании местной Белорусской рады доверия в качестве своего личного совещательного органа. Ее функции были по большей части символическими и церемониальными, но включали в себя консультирование Кубе по вопросам местного самоуправления и образования. На той же неделе было провозглашено формирование Союза белорусской молодежи (СБМ). Обе эти организации должны были помочь в яростной, но тщетной борьбе с партизанами и особенно противодействовать растущей поддержке оных со стороны рядовых граждан.

Такими формальностями невозможно было преодолеть атмосферу кризиса. В начале сентября 1943 г. советские агенты взорвали динамитом немецкий штаб в Минске. Возмездие со стороны СД было быстрым и внезапным. Согласно немецкому отчету, «жители двух улиц были арестованы и расстреляны… 300 мужчин, женщин и детей были схвачены без каких-либо на то оснований». Среди них были сотрудники немецких ведомств, группа «в подавляющем большинстве антибольшевистская и сочувствующая либо нейтральная по отношению к Германии». Минск оказался на грани восстания. В следующем немецком отчете было подытожено мнение среднестатистического гражданина: «Если я останусь с немцами, то меня расстреляют, когда придут большевики; если большевики не придут, то рано или поздно меня расстреляют немцы. Таким образом, если я останусь с немцами, это будет означать верную смерть; если я присоединюсь к партизанам, то у меня будет шанс спастись».

Наступила кульминация. 22 сентября 1943 г. самого Кубе разорвало на куски миной, спрятанной в его постели белорусской служанкой, которая в течение долгого времени пользовалась полным доверием.

Таким образом, Кубе стал самым высокопоставленным немецким чиновником, погибшим на войне. Его смерть вызвала новый переполох среди населения. Она привела в ужас коллаборационистов, воодушевила антигерманских активистов и окончательно убедила тех, кто доселе сохранял нейтралитет, что дни славы Германии остались позади. Министерство пропаганды в Берлине исходя из полученных из Минска сообщений реалистично прокомментировало: «Когда доходит до того, что наша неуклюжая политика подстегивает огромную массу нейтралов, которые ничем не хотят рисковать, то у нас на руках остается общественное движение, которое нельзя подавить без мощного полицейского аппарата, которым Германия не располагает».

Именно это осознание немецкой слабости побуждало Кубе предпринимать те запоздалые полумеры, чтобы завоевать доверие своих многострадальных подданных. Незадолго до своей смерти Кубе изложил свою новую тактику в подробном отчете Альфреду Мейеру, заместителю Розенберга. В нем он списывал недовольство общества в связи с неопределенностью немецких планов на будущее. В свете сомнений и регулярных отступлений от намеченного курса немецкие «радикальные меры» обернулись крахом. «Я считаю, – писал Кубе, – что проблемы на Востоке нельзя решить лишь военными средствами». Вместо этого он призывал к расширению местных вооруженных формирований и, по мере их роста, к дальнейшим символическим реформам, которые, как он надеялся, подарят людям чувство ответственности и участия в существующем режиме. Собственный конец Кубе продемонстрировал тщетность такого подхода.

Марионетки и патриоты

Первоочередной задачей для немцев стало найти замену Кубе. Одним из кандидатов на эту должность был Арно Шикеданц, назначенный комиссаром Кавказа, чьи мечты о величии испарились с немецким отступлением в начале 1943 г. Розенберг, уже и так воевавший со всеми вокруг, не решался назвать его имя. «Розенберг не хочет предлагать фюреру кандидатуру Шикеданца, – сообщил Бергер Гиммлеру, – пока не будет уверен, что тот приемлем для фюрера». Как и все остальные в СС, Бергер считал, что «назначение Шикеданца на должность в Минске будет неуместным».

Шикеданц не нравился Бергеру, так как последний хотел поместить на эту должность чиновника СС. Хотя Гитлер поначалу сомневался в том, что один и тот же человек сможет занимать должности генерального комиссара и генерала войск СС и полиции, он все же уступил, и бригадефюрер СС фон Готтберг стал новым главой Белоруссии, «единолично» объединив две позиции. Его назначение стало мерилом роста власти СС. В 1941 г. Розенберг опротестовал авторитет СС и полиции в своих владениях; теперь ему в качестве главного сатрапа был навязан офицер СС.

Сообщалось, что Готтберг в основном враждебно относился к белорусам, особенно к националистам. Действительно, некоторые из его помощников считали белорусский национализм всего лишь «выдумкой» и с радостью бы забыли о нем. Несмотря на то что Готтберг едва ли был кем-то большим, чем «вожаком разбойников», столкнувшись с реалиями Белоруссии 1943 г., он не спешил прибегать к «железным выводам», к которым на основании концепции «унтерменша» пришел Кох. Когда Готтберг пришел к власти, задачи были гораздо более прозаичными, но в то же время более злободневными, чем амбициозные планы и видения, с которыми Германия пришла на Восток. Минск становился вооруженной крепостью на партизанской земле; открытыми оставались только основные линии связи с Германией; сократились поставки сельскохозяйственной продукции; участились случаи нападений и убийств. Вскоре после своего назначения Готтберг отправился в Берлин на ряд конференций. Выслушав пронационалистические призывы в OMi, Готтберг признал, что его первым порывом было распустить Раду БНР, но затем он пришел к выводу, что необходимо продолжать поддерживать развитие белорусских националистов, чтобы заготовить почву для немецкого правления. По возвращении в Минск он решил пойти на «драматический» шаг.

21 декабря 1943 г., обращаясь к собранию активистов-националистов, он провозгласил создание Белорусской центральной рады (БЦР), совещательного органа, который заменял «Самопомощь» (БНС) и Белорусскую раду доверия и должен был стать «представительством белорусского народа в рамках существующего самоуправления». Его «права и обязанности» заключались в том, чтобы давать «необходимые и уместные советы» немецким властям и предпринимать «необходимые меры» в области образовательной, социальной и культурной деятельности. Президента БЦР должен был назначить Готтберг, и он же мог его уволить; все другие члены также назначались генеральным комиссаром по предложению президента.

С отставкой Ермаченко и смертью Ивановского новым белорусским «фюрером», готовившимся на должность президента, стал Радослав Островский. Бывший учитель средней школы, который до этого жил в Польше, Островский вернулся в Белоруссию с немцами в 1941 г. и сыграл важную роль в организации местной администрации. Будучи менее «мечтательным», чем некоторые из его коллег, он прекрасно понимал слабость националистического движения и по этой причине пришел к выводу, что оно может прийти к успеху только в том случае, если получит поддержку третьего государства. В 1943 г. он сумел убедить некоторых немецких чиновников в том, что его движение получит «широкую волну поддержки» в сельской местности. Несмотря на то что многие немцы продолжали опасаться смещения баланса власти в сторону «коренных» органов, к тому же не самых популярных, Островский утверждал, что «политический трюк» общественного признания предоставит необходимый напор в борьбе с партизанами, которая будет вестись самим населением. По некоторым данным, Островский выдвинул «условия» в виде созыва нового Всебелорусского конгресса и формирования белорусских вооруженных сил. Если таковы были его условия, у немцев было мало оснований их отвергать. Для них созыв конгресса был не более чем очередной мерой психологической войны; создание дополнительных белорусских вооруженных формирований приветствовалось, поскольку основной целью всей операции, с точки зрения Готтберга, была мобилизация белорусов.

На следующий день после официального провозглашения Рады Островский издал указ о «мобилизации» мужчин от 14 лет для будущих белорусских вооруженных сил. Он и его помощники много путешествовали в поисках новобранцев и сторонников. БКС, опирающемуся в основном на германоориентированную полицию, удалось собрать около 60 батальонов по обязательному призыву. Некоторые из них были отправлены для борьбы с партизанами; некоторые позднее были переправлены в Германию и реорганизованы в боевую дивизию.

Администрация Готтберга, казалось, была удовлетворена формальным прогрессом «белорусской акции». На этом позднем этапе вступило в игру административное изменение, которое обсуждалось в течение уже многих месяцев. Отчасти в качестве «награды» как Готтбергу, так и националистам, отчасти в качестве «наказания» за враждебность Лозе против Розенберга и СС, а отчасти как средство упорядочения немецкой администрации было принято решение отделить генеральный комиссариат Белоруссию от рейхскомиссариата «Остланд». Подписанный Гитлером 1 апреля 1944 г. указ отделил Белоруссию от Риги и превратил ее в обособленную единицу, непосредственно подчиненную Берлину.

Подобные меры едва ли имели какое-то практическое значение. Красная армия продвигалась вперед. Перед летним наступлением 1944 г. она уже проводила операции под Витебском и Могилевом; Смоленск (25 сентября 1943 г.) и Гомель (26 ноября 1943 г.) вернулись к Советам. В июне – июле 1944 г. Германия потеряла контроль над Белоруссией[38], а 2 июля БЦР поспешно сбежала из Минска (взятого советскими войсками 3 июля) на запад. Сначала в Познани, а затем в Берлине остатки Рады и «правительства» вновь собрались под опекой OMi.

Однако перед тем, как сбежать, Рада созвала Белорусский конгресс, который был обещан шесть месяцев назад. В середине июня, незадолго до того, как под под рев советской артиллерии началось советское наступление, в Минске собралось более тысячи белорусских националистов, созванных для установления фиктивной связи «легитимности» для «режима» Островского путем связывания его с Белорусской радой 1918 г., а также для принятия ряда уставов и подзаконных актов. Как отмечал один аналитик, «удивительно, как мало было обсуждено на собрании. Пересказывалась история, сыпались обвинения в адрес Польши и Советского Союза, в то время как о нынешней ситуации умалчивали. Как и об актуальных проблемах будущего. Молчание оказывалось более красноречивым, чем произносимые слова. Единственной новой идеей, которой ассамблея хотела обогатить националистическую доктрину, было проклинание евреев. Это подлое средство было самым легким способом откупиться от временных владык…».

Для врагов белорусской государственности и даже для националистических противников Островского это было грязным спектаклем, окрашенным кистью нацизма. Для ее сторонников это была вершина старых устремлений, которые предоставили бы возможность для хотя бы символического проявления того, что они называли «национальной волей», как выразились около 1150 избранных делегатов, которые вскоре разошлись. Через неделю эти люди оказались на пути к изгнанию и эмиграции.

Вот и подошли к концу три года германского правления в этой «наименее известной стране Европы». Политика Кубе и Готтберга, несомненно, отличалась от политики Коха. В то время как Кох не признавал население в целом как политический фактор, Кубе и Готтберг под влиянием происходивших событий перешли к сокрытию нацистских целей и продвижению одной конкретной группы, крайних националистов. Однако, как свидельствовал один немецкий эксперт, «Кубе и Готтберга мало заботило оказание помощи подвластному им населению; лишь благодаря повседневным проблемам они убедились в полезности участия коренного населения в обязанностях администрации путем постепенного предоставления ему все больших прав. Главным стимулом для Готтберга были, несомненно, многочисленные примеры, демонстрировавшие, что с партизанами можно успешно бороться только с помощью белорусов».

С другой стороны, как это ни парадоксально, из всех групп у националистов было меньше всего шансов сплотить людей во имя целей Германии. Националисты более раннего поколения по большей части были уничтожены Советами; рядовые белорусы и значимые небелорусские меньшинства на территории страны были просто раздражены деятельностью Островского.

Казалось, что «широкие массы» не особо волновали какие-либо сугубо «политические» вопросы. Материальные и моральные аспекты – немецкие реквизиции, партизанские набеги, избиение и унижение, принудительный труд, колхозы – были куда более насущными проблемами.

В то время как на Украине любые проявления «коренных» движений подавлялись, в Белоруссии именно к этим группам отношение оставалось толерантным, поскольку в небольших количествах такие группы с наименьшей вероятностью могли бы сплотить людей ради их дела. Антивеликорусские надежды Розенберга, подорванные его подчиненными на Украине, так и не смогли взойти в Белоруссии. Главный немецкий козырь оказался не в той колоде: сепаратизм здесь оказался слабее, чем в любой другой советской республике. Меры, направленные на поощрение националистов, мало кого побудили встать на сторону Германии, зато многих настроили против нее.

Кох никогда не пытался казаться тем, кем он не был, в то время как руководство в Минске пыталось «смягчить» зверства и нарушения видимостью уступок и многословием. Расхождения между немецкими словами и действиями были слишком явными и слишком остро ощущались, чтобы остановить массовое отчуждение – процесс, подогреваемый партизанским движением в большей степени, чем в Украине, в основном из-за более благоприятного ландшафта. Сравнение политики, применяемой в «Остланде» и в Украине, показывает как доктринерство и беспорядочный экстремизм Коха, так и обернувшуюся крахом запоздалую тактику притворной «дружбы» и просепаратизма Кубе и Готтберга. Разница в «политике», насколько бы важную роль она ни играла в немецком подходе, была недостаточно велика, чтобы повлиять на общественное мнение. Для рядовых жителей обе эти политики являлись одной и той же презренной формой иноземного гнета.

Глава 12