Полумесяц и свастика: татары и турки
Крым: Гибралтар и курорт с минеральными водами
Киммерийцы, затем скифы, сарматы и аланы, готы, гунны, тюрки и татары кочевали в прошлом в горах и степях Крыма, напоенных теплом южного солнца. Имея в советское время официальный статус «автономной республики» и обладая смешанным славянским и татарским населением, Крым продолжал оставаться местом социальной, политической и религиозной розни. Полуостров занимал важное стратегическое положение на Черном море, и поэтому его дальнейшая судьба имела для рейха важнейшее значение.
Одной из семи областей, на которые в своем первом проекте Розенберг поделил СССР, была «Украина с Крымом в ее составе». В дальнейшем он также настаивал на том, что Крым в будущем должен был стать частью «Великой Украины» – под названием Таврия. Большое количество пометок, сделанных рукой Розенберга в его черновых планах, свидетельствует о трудностях, что возникли у него в процессе написания этой части проекта. Притом что Таврия должна была отойти к Украине, Розенберг отдавал себе отчет, что там проживало явно небольшое число украинцев. Одновременно он настаивал на том, что Германия должна будет осуществлять непосредственный контроль над полуостровом. Таким образом, Розенберг игнорировал имевшее место противоречие.
Розенберг оправдывал намерения нацистов тем, что немцы сыграли важную роль в истории Крыма. Большие его территории не только «принадлежали немецким колонистам до начала Первой мировой войны», но именно в Крыму «присутствие готов прослеживалось вплоть до XVI в.». Более того, «Крым и прилегающие области занимают стратегическую ключевую позицию; они главенствуют над всем Черным морем и позволяют Германии контролировать Украину…». Таким образом, Розенберг в типичной манере non sequitor (вывод, не соответствующий посылкам, нелогичное заключение) заявляет о том, что передача Крыма Германии является компенсацией всех ее прежних потерь (по всей видимости, имелись в виду земельные владения немецких колонистов, национализированные во время революции).
«Более того, – продолжает он, – если германский рейх, неся освобождение Украине, готов расширить территорию этого суверенного государства за пределы его национальных границ вплоть до Волги (в стратегических целях), требование включения Крыма в состав Украины полностью оправдано».
Передавая Крым Украине номинально, рейх намеревался сохранить за собой право самостоятельно управлять им. Это был наглядный пример того, что Розенберг понимал под украинским «суверенитетом». Опять же, когда речь заходила о приоритетах Германии, сразу же пропадало ее «сочувствие» к нерусским народам Советского Союза.
Планы Розенберга по аннексии Крыма были прямым следствием двойственного отношения Гитлера к политике германизации. Крым должен был стать «немецким Гибралтаром», контролирующим Черное море. В то же время это было привлекательное место для поселения немцев, которому Роберт Лей, руководитель Германского трудового фронта и инициатор проекта «Сила через радость», дал точное определение – «один большой курорт Германии». Реализм и причудливые фантазии смешивались в планах будущих завоеваний.
На совещании 16 июля 1941 г. Гитлер выделил Крым среди других областей Советского Союза, которые «нужно очистить от всех инородцев [т. е. ненемцев] и заселить немцами». Сразу же был разработан план в мельчайших деталях. «Крым с примыкающими к Таврии районами должен отойти Германии, а русское население необходимо переселить в Россию». По свидетельству хорошо информированного фон Этцдорфа, касательно этого пункта Гитлер заметил: «Мне абсолютно все равно, в какое место; Россия достаточно большая страна».
В следующие месяцы, несмотря на более неотложные дела, Гитлер высказал несколько соображений о заселении Крыма, который в свете его готского наследия должен был быть переименован в Готенланд. Когда Розенберг посетил Гитлера в декабре 1941 г., тот повторил, что он «хотел бы, чтобы Крым был полностью очищен» от ненемецкого населения. Описывая эту встречу, Розенберг добавил: «Я сообщил ему также о необходимости дать новые названия городам Крыма; так, я предложил переименовать Симферополь в Готенберг, а Севастополь в Теодориххафен, в соответствии с директивами фюрера».
Из их контекста становится ясно, что в начале 1942 г. Гитлер отдал распоряжение о повторном заселении Крыма, но о содержании его ничего не известно. СС начали детальную проработку проекта колонизации; при этом именно представители этой организации несли основную ответственность за переселение немцев. Первоначальный проект, в котором были намечены стратегические и демографические задачи, предусматривал строительство автобана, который должен был связать Крым с сетью автомобильных дорог Германии, так, чтобы (по словам Гитлера) можно было «легко преодолеть все расстояние за два дня». Противников у этого плана не было, но он так и остался на бумаге. Более сложной задачей, даже на первоначальном этапе планирования, было обеспечение переезда большого количества переселенцев в Крым. В первую группу переселенцев должны были войти 140 тысяч этнических немцев, проживавших в румынской Транснистрии[49].
Возможность их переселения находилась под вопросом, пока Крым не был окончательно завоеван. К этому времени в первоначальный проект были внесены изменения. Требовалось решить болезненный спор между Германией и Италией, касавшийся Южного Тироля, и поэтому для переселения в Крым были выбраны именно его жители. Проект, предусматривавший двойную выгоду – германизацию Крыма и разрешение противоречия между рейхом и Италией, был представлен фюреру его назначенцем генеральным комиссаром Крыма Альфредом Фрауенфельдом. Гитлер принял проект с энтузиазмом: «Я полагаю, что идея замечательная… Я также считаю, что Крым идеально подойдет южным тирольцам и в климатическом, и в географическом плане, и в сравнении с их настоящим местом жительства это действительно будет земля, текущая молоком и медом. Переселение в Крым будет для них несложным делом ни физически, ни психологически. Единственно, что им предстоит сделать, это спуститься по немецкому водному пути Дунаю, и затем они окажутся на месте».
Результатом этого было принятие Гитлером в начале июля директивы об эвакуации из Крыма всех русских. В случае необходимости татары и украинцы могли быть переселены позднее. Этот приказ имел несколько аспектов. В частности, Гитлер, не поддерживая непосредственно планы Розенберга, тем не менее начал чистку с русских. По-видимому, в какой-то мере это объяснялось или необходимостью достичь соглашения с Турцией, или отсутствием «подходящего» места для переселения татар, в отличие от русских. Равным образом интересен тот факт, что Розенберг предвосхитил этот план. Следуя своей концепции, он предложил в октябре 1941 г. выселить с полуострова русских, евреев и татар, оставив только украинцев к тому времени, когда начнут прибывать немецкие переселенцы. Следует также заметить, что, как только его инициативы возымели действие, поддержку в этом деле начал оказывать вермахт. Уже 6 июля 1942 г. состоялось совещание армейских офицеров и представителей СС для принятия необходимых мер в деле организации охраны переселенческих лагерей, ликвидации всех подрывных элементов и обеспечения мигрантов транспортными средствами.
После консультаций с Гитлером Гиммлер был вынужден заявить, что переселение жителей Тироля желательно отложить до окончания войны. Теперь Фрауенфельд и Грайфельт разработали новый план, предусматривавший возможность переселения 2 тысяч немцев из Палестины в Крым. Тот факт, что большинство из них находилось под властью британцев, не остановил мечтателей. Даже Гиммлер советовал отложить реализацию подобных фантазий до весны 1943 г. или какого-либо «другого благоприятного момента». Чем закончились все усилия в вопросе переселения, можно видеть из бумаг генерала Томаса. В середине августа он решился обратиться с протестом к Герингу и Кейтелю по поводу намечавшейся эвакуации русских и украинцев. С их уходом, а они составляли четыре пятых населения Крыма, экономика полуострова была бы парализована. «Гаулейтер Фрауенфельд, – добавляет генерал-лейтенант, – также придерживается того мнения, что эвакуация русских и украинцев… невозможна в данный момент. Сейчас основная задача покончить с враждебными элементами». Три недели спустя последовал телефонный звонок из ведомства Геринга Томасу. Ему посоветовали забыть об этом деле и объяснили, что об эвакуации может идти речь только после войны. Еще через несколько дней его офицер связи при штабе Йодля сообщил, что «вопрос эвакуации населения Крыма в настоящее время больше не рассматривается». Ведомство Гиммлера все еще продолжало работы «по планированию будущих поселений немцев» на полуострове, но в конце 1942 г. реализация программы была приостановлена в связи с неопределенностью военного положения. Более решительно было остановлено переселение татар. По заявлению Гиммлера, это было сделано скорее по соображениям чисто утилитарным, чем принципиальным.
«Пока идут военные действия, следует категорически избегать всех вопросов о дальнейшей судьбе татар, в частности об их переселении в определенные для них районы проживания. Мы не должны провоцировать беспорядки в среде этого народа, который расположен к нам и верит в нас. Это было бы катастрофической ошибкой».
В принципе Гитлер полностью одобрил планы переселения. Только единственный раз во время немецко-турецких переговоров он завел разговор о возможности ограничения немецких укреплений в Крыму до одной базы, с целью установить «действительно дружеские отношения с Турцией». Но и тогда он заявил: «Мы должны создать такой порядок в Крыму, чтобы даже в отдаленном будущем нам не пришлось позволить другим воспользоваться плодами наших трудов там».
Между Турцией и Германией
Крымские татары традиционно имели связи с Турцией. Именно здесь лидеры сепаратистского движения Крыма, называвшие себя, что характерно, крымскими турками, имели свою резиденцию. Из всех тюркских областей Советского Союза этот полуостров вызывал у Анкары наибольший интерес и пробуждал воспоминания о временах прошлого владычества. Вскоре после того, как Германия развязала войну, в турецком обществе началось обсуждение вопроса будущего Крыма. Некоторые предложения были доведены до сведения фон Папена. В итоге были сформулированы два конкретных предложения: дать самоуправление крымским татарам, как только немцы «установят мир» на полуострове, и отправить делегацию крымских татар из Турции в Берлин, члены которой выступят советниками, а возможно, также и представителями соотечественников. В начале ноября 1941 г. сам Папен предложил Берлину следующее решение: «После завершения Крымской кампании образовать на полуострове администрацию, в состав которой войдут крымские татары. Это будет иметь значительный политический эффект в Турции».
В то же самое время турецкий генерал Эркилет обратился в немецкое министерство иностранных дел с просьбой выдать визы двум татарам, последователям Джафара Сейдамета, лидера эмигрантов-сепаратистов (в 1919 г. был зарубежным представителем Крымского курултая, позднее – движения «Прометей». – Пер.). В середине ноября посол фон Хентиг, который курировал отдел по делам Ближнего Востока в министерстве, разрешил им отправиться в Берлин. Вскоре они прибыли в Германию и начали там свою деятельность. Это был единственный пример в ходе войны с СССР, когда рейх официально санкционировал участие в ней представителей невоюющей стороны, хотя и чисто символическое. Лицемерный характер этого шага со стороны немцев хорошо иллюстрирует тот факт, что во время переговоров с этими представителями татарского националистического движения было принято окончательное решение о полной германизации Крыма. Когда у турок возродилась надежда на независимость Крыма, Розенберг и Гитлер сошлись во мнении об «опасности идеологии пантуранизма». Двум крымским татарам «из Константинополя» не было дано разрешение на посещение лагерей военнопленных, в которых находились их соотечественники. «Единственное, что им позволено было сделать, – говорилось в записках Розенберга, – это отобрать из всех военнопленных группу крымских татар в количестве 250 человек и гарантировать им особое обращение, памятуя о реакции Турции».
После завоевания Крыма из националистов и других татарских «добровольцев» были сформированы вспомогательные воинские части, сражавшиеся на стороне Германии (насчитывалось шесть крымско-татарских батальонов, исполнявших полицейские функции и боровшихся с партизанами большей частью под командованием СД)[50]. Об этом было позволено писать в немецкой прессе, как об одном из основных татарских «прав». Указывая на численное превосходство русских и украинцев на полуострове, один автор высказал мысль, что «вполне понятно, что татары надеются на пересмотр» своего статуса. Подчеркивалось, что «своим участием в борьбе против большевизма… татары обрели право на то, чтобы их интересы были приняты во внимание» при будущей реорганизации Восточной Европы.
Говорить что-либо определенное об этих планах в официальных заявлениях намеренно избегали. Лишь отдельные замечания намекали на дальнейшие планы Германии. Некий автор, чья статья прошла нацистскую цензуру, писал: «В качестве курорта всей Европы, Крым уверенно пойдет к своему великому будущему в рамках большого европейского экономического пространства». Для тех, кто мог понимать высокопарные нацистские речи, их смысл был предельно ясен.
Армия в Крыму
Немецкие войска (7 дивизий 11-й армии и румынский горный корпус) вышли к Перекопскому перешейку в конце сентября 1941 г. и с боями прорвались 18–20 октября в Крым. Однако зимой советские войска высадились на его восточном побережье и отбили Керчь и Феодосию. Только в результате ожесточенных боев немцы восстановили господство над полуостровом после повторного захвата ими Керчи и длительной осады (30 октября 1941 – 4 июля 1942 г.) и штурма Севастополя в мае – июле 1942 г. Крым оказался в оккупации. До конца 1942 г. в Крыму находился штаб сначала фельдмаршала фон Манштейна, командующего 11-й армией, затем фельдмаршала фон Клейста, командующего группой армий «А».
На местах в Крыму военная оккупация имела во многих отношениях те же самые черты, что и в континентальной части страны. Немцы отличались «утилитарным» подходом к населению; однако, когда к тому «вынуждала ситуация», они прибегали к насилию. Тон задавало заявление Манштейна, что «еврейско-большевистское правление должно быть искоренено раз и навсегда». Поэтому немецкий солдат должен был поступать «как мститель за все жестокости, совершенные в отношении его и немецкого народа…». К тому времени, когда до крайней степени обострилась проблема с продовольствием, что привело к всеобщему возмущению народа, он издал 11 ноября 1941 г. приказ, в котором, в частности, говорилось, что «особенно во враждебных нам городах большая часть населения будет голодать. Но несмотря на это, ни один из продовольственных продуктов, которыми нас снабжает отечество ценой собственных лишений, не может, исходя из чувства ложного гуманизма, раздаваться пленным и населению, если только оно не находится на службе вермахта». Что же касается антинемецких элементов, «население должно больше бояться наших репрессий, чем возмездия партизан».
С другой стороны, необходимо было привлечь на свою сторону хотя бы часть населения. Манштейн подчеркивал: «Пассивность большого числа антисоветски настроенных жителей должна уступить место осознанному выбору в пользу активного сотрудничества в противостоянии большевизму. Где оно отсутствует, к нему необходимо принудить с помощью соответствующих средств». Основной предпосылкой при этом, как понимало армейское командование, должно было быть «справедливое отношение ко всем небольшевистским элементам населения». Приказывалось строго «уважать религиозные обычаи, особенно татар-мусульман»; запрещалась конфискация у крестьян «последней коровы, последней курицы и семенного материала»; вводилась сложная система вознаграждений и поощрений для тех жителей, которые активно помогают оккупационным войскам. Командующий оставался скептически настроенным в отношении возможностей подобной политики. Манштейн признавал, что будет сложно завоевать поддержку советского населения, и «в итоге их интересы будут всегда расходиться с нашими».
Манштейн не одобрял деятельность команд СД, хотя и не говорил об этом открыто. В Симферополе СД захватило картотеку агентов НКВД и отдало приказ об их расстреле без всякого предварительного разбирательства. Ликвидация евреев проводилась с той же безжалостностью, что и повсюду.
Более неопределенной была политика в отношении национальностей Крыма. В результате полученных из Берлина директив, касавшихся прежде всего великороссов, за выполнение которых отвечали СС и имперское министерство оккупированных восточных территорий, русское население Крыма подверглось дискриминации. Русских уволили с постов в местной администрации и хозяйственных организациях, в основном в сельской местности, и заменили представителями татарской национальности, согласившимися на сотрудничество. С другой стороны, продолжали выходить подцензурные газеты: «Голос Крыма» на русском и «Азат Кырым» на татарском языках. Пожалуй, самым большим препятствием при проведении протатарской политики было явное меньшинство татар среди местного населения, о чем постоянно напоминали некоторые армейские офицеры; они считали, что необходимо быть реалистами и избегать антагонизма в отношениях со славянами. Кроме того, только часть татарского населения выражала явные националистические чувства, хотя мусульманская вера имела широкое распространение.
Когда же турки и протурецкие элементы с одобрения посла в Турции фон Папена потребовали местного самоуправления в Крыму, армейское командование решило пойти на компромисс. В итоге были сделаны уступки татарскому национальному чувству, однако не было даровано права на самоуправление. Было только разрешено создание местных мусульманских комитетов. Первый был организован в середине ноября 1941 г., а в 1942 г. в Симферополе появился центральный мусульманский комитет. Он занимался рассмотрением прежде всего местных религиозных и культурных вопросов. Стремление крымских татар к самоуправлению, хотя и символическому, было отчасти удовлетворено. Немецкий контроль открытой общественной деятельности давал возможность оккупационной власти предотвращать появление враждебных ей намерений.
Подобно другим организациям, таким как РОА (так называемая Русская освободительная армия Власова) и движение белорусских сепаратистов, которые поддерживала Германия, мусульманские комитеты представляли собой удобное прикрытие для тайной деятельности своих активистов. Последние, настроенные скорее антисоветски, чем антинемецки, были в основном старыми крымскими националистами, вернувшимися из изгнания. Иногда они действовали самостоятельно, рискуя вызвать неудовольствие немецких властей. Так, в конце 1942 г. на собрании нескольких мусульманских комитетов под надуманным предлогом было принято решение по созыву «пленума», который должен был быть преобразован в представительный орган. Главным инициатором этого предприятия был Амет Ёзенбашлы (Озенбашлы), бывший членом крымского правительства в 1919 г. и ведущим деятелем националистической партии «Милли Фирка», запрещенной коммунистами в 1927 г. Ёзенбашлы попытался возродить организацию, и «пленум» предоставил ему широкие полномочия для переговоров с немцами. В течение следующей зимы в националистических кругах распространилось чувство разочарования в связи с чинимыми немцами препятствиями в их деятельности и нежеланием властей идти на уступки. В 1943 г. Ёзенбашлы заявил своим соратникам: «Мы очутились между Сциллой и Харибдой».
Разочарование Ёзенбашлы было характерно для общей ситуации в обществе. Первоначальные антисоветские настроения усилились, но одновременно исчезли в значительной степени прежние симпатии к Германии. На это повлияли многие факторы. Среди них было ухудшение материального положения населения; принудительное привлечение к общественным работам; операции против партизан, приводившие к большим потерям среди гражданского населения; провал проводимой немцами аграрной реформы.
Более позитивное и несколько более терпимое отношение проявилось со стороны немцев только в 1943 г., когда Клейст, вернувшись с Кавказа, попытался применить полученный там опыт. В феврале 1943 г. он самостоятельно принял директиву, свидетельствовавшую об изменениях в прежнем подходе. Это произошло после армейского совещания в декабре 1942 г. в Берлине, когда немецкие войска потерпели ряд поражений под Сталинградом, на котором были озвучены новые требования военных. Клейст утверждал, что военные неудачи и охлаждение в отношениях к немцам стали следствием проводимой Германией политики. Более чутко, чем его соратники-генералы, воспринимавший политические вопросы, он приказывал (17 февраля 1943 г.):
«1. К жителям оккупированных восточных территорий, занятых группой армий «А», должно относиться как к союзникам. Уничижительное отношение усиливает волю противника к сопротивлению и стоит немцам больших потерь.
2. Следует улучшить, насколько это возможно в условиях военного времени, снабжение гражданского населения продовольствием…
3. Совершенствовать систему социального обеспечения, в том числе снабжение госпиталей лекарствами, а женщин и детей молоком…
6. В принципе 20 % всех произведенных потребительских товаров должны распределяться среди гражданского населения.
7. Аграрную реформу требуется проводить более быстрыми темпами. В 1943 г. по крайней мере 50 % всех коллективов было преобразовано в коммуны. В оставшихся коллективах личные земельные участки должны передаваться крестьянам как собственность, не облагаемая налогом. В соответствующих случаях должны быть организованы личные фермы…
8. Как правило… квота на поставку сельскохозяйственной продукции не должна превышать разнарядку, существовавшую при большевиках…
12. Развивать широкую сеть школ…
14. Разрешается вести религиозную деятельность; при этом не должно ей препятствовать каким-либо образом…»
Эта обширная и во многих отношениях уникальная программа не осталась без внимания в высших правительственных кругах в Берлине. В частности, Х.-И. Рикке и Шиллер заявили свой протест, утверждая, что она представляет собой неоправданное вмешательство военных в область экономики и затрагивает также те районы, которые прежде возглавлялись гражданской администрацией, но в результате продвижения советских войск вновь оказались под управлением военной администрации. Но на Клейста это не подействовало, и он саркастически заметил, что протесты Рикке основаны на теории илотов Эриха Коха (Helotentheorie).
В июне 1943 г. Розенберг во время посещения Украины и Крыма прочитал продолжительную лекцию в штабе Клейста с обоснованием своих политических взглядов. Позднее сам Розенберг признал, что его выступление было полным провалом. Клейст и его штаб настаивали на том, что войну необходимо вести более действенными методами, в корне отличными от тех, которые отстаивал Розенберг. С другой стороны, рейхс-министр восточного министерства был разочарован тем, что не смог убедить армейских офицеров: «Все мои объяснения, казалось, не находили поддержки, поскольку генералы шли гораздо дальше нас в русском вопросе», поддерживая местные антисоветские настроения.
На практике вся эта полемика имела незначительные последствия для населения Крыма. К 1943 г. положение определилось, и, по-видимому, даже самая гуманная политика вряд ли смогла бы восстановить доверие к немцам. Крымский опыт показал, что в противоположность Северному Кавказу военная администрация не всегда получала поддержку населения даже в неславянских районах. Изменения в настроениях местных жителей зависели в основном от действий местной оккупационной власти.
Таврия
На совещании 16 июля 1941 г. Крым был передан в состав рейхскомиссариата «Украина», который возглавлял Эрих Кох. Генеральным комиссаром округа Крым – Таврия был назначен Альфред Фрауенфельд. Фанатичный нацист и отъявленный расист, этот австриец с энтузиазмом занимался «исследованиями» готических корней культуры Крыма. Вначале он составил фотографический альбом, дав ему название «С родины крымских готов», затем принялся за написание книги по истории полуострова. Его мечтой было построить новую столицу в горном массиве Яйла и превратить Крым в настоящий курорт Новой Европы. Этот «преданный искусству» (как он его понимал) деятель имел отчасти симпатии к татарам – жителям Крыма – и относился открыто враждебно к режиму Коха на Украине. Фрауенфельд был прекрасным примером того мировоззрения, согласно которому умеренный «либерализм» по отношению к коренному населению ни в коей мере не предполагает отказа от нацизма.
Фрауенфельд, проработав какое-то время наблюдателем от министерства иностранных дел в рейхскомиссариате, принял под свое управление только пять районов, из которых 1 сентября 1942 г. ушла военная администрация. Из этих районов был сформирован временный комиссариат «Таврия», который в дальнейшем должен был стать генеральным комиссариатом Крыма после того, как армия согласится вернуть под гражданское управление остальные районы. Примечательно, что все переданные районы со столицей в Мелитополе, строго говоря, не были частью Крыма и располагались к северу от него. Причиной передачи этих украинских районов Крыму были намечавшиеся планы германизации. В Берлине считали, что, если Крым должен был стать областью рейха, ему был необходим хинтерланд (тыл) для укрепления его обороны на суше.
Будучи правителем «Таврии», Фрауенфельд номинально был подчиненным Коха. Но на деле они были непримиримыми противниками. Воспользовавшись планами Гитлера и Гиммлера избавиться от крымского населения, Кох организовал «блокаду» поставок продовольствия с севера в Таврию. Фрауенфельд в сотрудничестве с военными сумел найти выход из положения, но напряженность в отношениях с рейхскомиссаром сохранялась. Зимой 1942/43 г. Фрауенфельд вторично послал Розенбергу служебную записку с жалобой на Коха. Когда в июне 1943 г. Розенберг посетил Фрауенфельда, Кох отказался от встречи с ним. По свидетельству очевидцев, Кох готовился организовать инспекционную поездку, напоминавшую «инквизиторское расследование». Кох считал, что состояние дел в Таврии в корне противоречит его принципам управления. Потому он предлагал упразднить неполноценный комиссариат Фрауенфельда и включить его в состав соседней Николаевской провинции, где Кох был полновластным правителем. Один из помощников Фрауенфельда высказал Паулю Даргелю, посланцу Коха, мнение, что, возможно, было ошибкой выделять Таврию как отдельную административную единицу, но теперь было бы неправильным передавать эти пять районов другому генеральному комиссариату, и подобное присоединение привело бы к их упадку, а не развитию.
Фрауенфельд оставался на своем посту до конца 1943 г. Это был конец его мечты, и он посылает Розенбергу объемную служебную записку, в которой он подытоживает свой опыт и Коха вместе с армией, будучи непосредственным участником событий. В записке содержится сугубо утилитарное доказательство правильности проводимой политики расчетливого великодушия: во время войны Германия нуждалась в поддержке жителей Восточной Европы, и поэтому должны были даваться любые обещания, чтобы снискать их поддержку; после войны, какова бы ни была политика рейха, никто не смог бы отрицать ее. Ни один человек, кто является сторонником «умной» восточной политики, не откажется от применения террора, если того потребуют интересы Германии, даже если тысячи местных жителей будут убиты. Однако в поступках Фрауенфельда не было той жестокости, которая отличала правление Коха. Что касается развития хозяйства, то в Таврии урожайность на акр превысила ее уровень в более плодородных областях Украины. Фрауенфельд объясняет подобный факт тем, что была проведена аграрная реформа и люди получили при новом режиме причитавшуюся им долю общего богатства. Реквизиция последней коровы и лишение населения национальной культуры могло вызвать только открытую неприязнь. Наконец, сторонники «политики слепого террора» «пропагандировали ее настойчиво и при каждом неподходящем случае». Короче говоря, применение принципа «кувалды» в отношении к местным жителям было «примером ошибочного подхода».
Дискуссия приобрела кабинетный характер. Коха было невозможно остановить, а Фрауенфельд больше критиковал других, чем себя, и считал примером образ своего правления, при котором граждане были всем довольны.
Мертворожденный муфтият
Предпринятые в 1943 г. две попытки Германии проникнуть на Ближний Восток потерпели неудачу, и интерес к нему у немцев пропал. Перейдя к оборонительной позиции, Берлин перестал прислушиваться к желаниям турок. Иллюзии развеялись, и теперь все внимание было обращено на неславянские народы Востока. С падением Кавказа и назначением генерала Кёстринга инспектором тюркских частей совершился переход от оккупационной политики к организации «восточных легионов», которые должны были воевать на стороне Германии. В последующие месяцы Г. Лейббрандт был вынужден уйти со своего поста в министерстве оккупированных восточных территорий, и ответственным за национальную политику стал немецкий ученый-востоковед Г. фон Менде. Он выступал за признание сепаратистских «национальных комитетов», прежде всего неславянских, что свидетельствовало о перенаправлении деятельности министерства с «национальной почвы» на эмигрантские круги. Такое изменение в политике свидетельствовало о дальнейшем снижении интереса к славянским национальностям, тем более когда в следующем году отступавшие немецкие войска оставили регионы их проживания.
В ноябре 1943 г. советские войска подошли к границам Крыма. В апреле следующего года они прорвались через Перекоп и вышли к Керчи. В начале мая 1944 г. последняя немецкая твердыня на полуострове (Севастополь) пала. Но прежде чем советские мусульмане вновь оказались за «железным занавесом», а крымские татары были вынуждены отправиться в изгнание и разделить судьбу с народами Северного Кавказа, подлежавшими ликвидации[51], возник кризис, хотя и не столь значительный, в вопросе представительства в среде мусульман.
Несмотря на то что немецкая военная администрация на Кавказе и в Крыму разрешала, а временами даже поощряла исповедание ислама, она решительно препятствовала только в одном вопросе – избрании высших духовных лиц у мусульман. Причина этого была очевидна. В частности, именно в Крыму муфтий пользовался особым уважением, часто становясь политической фигурой. До тех пор пока не было дано разрешения на созыв всеобщего крымского собрания и формирование «национального правительства», вопрос об избрании муфтия не поднимался. Однако те, кому, подобно Менде и Хентигу, было важно мнение мусульман, как в Советском Союзе, так и за его пределами, хорошо понимали, насколько ценно иметь в союзниках религиозного лидера с прогерманскими взглядами. Аргументы были следующими: «Исламский мир – единое целое. Германии следует относиться к мусульманам на Востоке таким образом, чтобы не повредить ее репутации в среде всех народов ислама». В то же самое время крымские националисты стремились повлиять на министерство оккупированных восточных территорий в том же самом направлении, надеясь использовать муфтия в своих собственных целях. В итоге выразителем идеи муфтията стал Мухаммад Амин аль-Хусейни, сочувствовавший нацистам великий муфтий Иерусалима.
Цель у всех этих деятелей была различной. Причины, по которым военная администрация препятствовала решению вопроса о муфтияте, были теми же самыми, по которым крымские националисты, особенно пантюркисты, приветствовали создание муфтията. В то же время великий муфтий, тесно сотрудничавший с немецкой разведкой и ведомством пропаганды, старался сосредоточить в своих руках все управление и контроль за деятельностью мусульман. Панисламистские идеи, которые он продвигал, упали на бесплодную почву; другие стремления, другие символы оказались сильнее, чем религиозные связи, которые призваны были соединить воедино поволжских татар с берберами и йеменцев с таджиками. В оппозиции великому муфтию оказались пантюркистские эмигранты, которые видели в нем опасного соперника.
По этому вопросу, однако, сошлись во мнении все: и «сочувствующие тюркам» в рейхе, и крымские националисты, и великий муфтий. Вследствие противодействия со стороны военных рассмотрение проблемы было отложено до октября 1943 г. Именно в этот год советское правительство перешло к смягчению своей антирелигиозной политики. Вслед за восстановлением православного патриархата в Москве было объявлено о создании центрального муфтията в Ташкенте. На это последовала реакция крымского отдела министерства Розенберга.
Глава отделения Р. Корнельсен предложил: «В целях активного противодействия большевикам, которые, как показали недавние события, стремятся добиться наибольшего влияния в мусульманском мире, настоятельно необходимо, чтобы мы, со своей стороны, воспользовались всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами для противодействия этому. Необходимо как можно быстрее заявить о недействительности выборов Ташкентского муфтия… и показать, что он не более чем марионетка в руках Москвы». В ноябре 1943 г. Корнельсен предложил наиболее эффективный способ противодействовать этому – собрать конгресс мусульманского духовенства, которое представляло бы Крым, Кавказ, Туркестан и поволжских татар. Предлагалось, чтобы «на этом конгрессе немецкая сторона торжественно признала бы татарского муфтия Крыма, которого следовало выбрать заранее» (докладная записка от 11 ноября).
Для того чтобы обеспечить успех этого предприятия, необходимо было заручиться поддержкой СС через представителя этой организации в министерстве оккупированных восточных территорий Готтлоба Бергера. После того как СС оказал действенную поддержку аль-Хусейни, было предложено «обратиться к великому муфтию с просьбой быть почетным гостем конгресса». Бергер при этом подчеркнул особую роль великого муфтия.
Татарские эмигранты в ведомстве Корнельсена с энтузиазмом встретили проект создания Крымского муфтията, который был передан в военную администрацию. Выборы должны были выявить «заслуживающего доверия деятеля, который сможет оказывать влияние на татарское население». Кроме того, «выборы муфтия имели бы важнейшее политическое и пропагандистское значение не только для Советского Союза, но и для Ближнего Востока…». Все могущие быть возражения заранее отметались, причем ссылались на якобы тайное «желание фюрера пойти навстречу мусульманским народам». Выборы превратились в пародию, поскольку Корнельсен уже наметил в качестве будущего муфтия Ёзенбашлы (Озенбашлы).
Одно только упоминание этой фамилии усилило подозрения военной администрации, что новая организация будет всего лишь прикрытием для политической деятельности. В действительности Ёзенбашлы уже руководил мусульманскими общинами в Крыму. С самого начала не всем понравились эксперименты в области психологической войны, ведущейся против национального меньшинства, к которой проявили запоздалый интерес некоторые представители берлинского общества. Крым уже превратился в осажденную крепость, и армия не желала заниматься вопросом, который мог породить еще большую напряженность.
Так, в одном из армейских документов февраля 1944 г. говорилось: «Вопрос создания местного правительства из мусульман и образования большого муфтията Крыма не подлежит рассмотрению. То же самое касается любых планов в данной области. Они означали бы разрыв с предыдущей политикой, и о них не может быть речи…» Об изменении в общественных настроениях Крыма свидетельствует фраза: «В последнее время татары своим поведением доказали, что на них нельзя положиться».
Этот вердикт означал конец проекта. Отдел Розенберга не смог воплотить в жизнь свои планы. Спустя всего несколько месяцев полуостров вновь стал советским. Однако вопрос о муфтияте в Берлине был поднят повторно. Теперь он касался исключительно эмигрантов-мусульман на территориях, подконтрольных Германии, и идея уже не имела прежнего пропагандистского эффекта. Она была воскрешена во времена поражений на фронте летом 1944 г., когда были предприняты отчаянные попытки найти ее новое решение. В целях сохранения своего влияния на мусульманские части, сражавшиеся на стороне Германии, Менде и великий муфтий Иерусалима пришли к обоюдному согласию о желательности по крайней мере предпринять хотя бы в теории попытку создания муфтията.
Менде так рассказывал о встрече с муфтием: «На вопрос, не возражает ли муфтий против кандидатуры Ёзенбашлы, он ответил, что считает ее вполне приемлемой… Господину Ёзен-башлы уже было передано по телефону приглашение явиться лично».
Однако он так и не приехал. Ёзенбашлы спешно покинул Крым, до того как пришли советские войска. Вместе с несколькими татарскими подразделениями он прибыл в Румынию. Надеясь, что британцы высадятся в Румынии, Ёзенбашлы (Озенбашлы) уехал в рейх и оставался в Бухаресте вплоть до прихода Красной армии, когда и был арестован.
Борьба за создание муфтията в Крыму показала, что в рейхе существовали партии-соперники. Принимая во внимание планы Розенберга и безоговорочную поддержку фюрера, была возможность развернуть пропагандистскую кампанию, которой Берлин на первом этапе пренебрег, а затем запоздало решился на нее, но она так и не состоялась. Отсутствовало расположение к представителям мусульманской веры. Результаты кампании были практически нулевыми. Интересен факт, какими были силы, которые выступали против идеи муфтията. Некоторые из столпов нацизма, включая СС, всячески препятствовали ее воплощению из-за планов германизации. Люди круга Коха и Бормана видели в ней нежелательную уступку местному населению. В то же время большая часть военных и отдельные дипломаты были против того, что они называли пустыми экспериментами вкупе с раздачей фантастических и нереальных титулов потенциально враждебным деятелям, и все это ослабляло противодействие русским.
Идель-Урал и Туркестан
Большинство мусульманских территорий Советского Союза так и не были захвачены немцами. Поскольку они были далеки от рейха во времени и пространстве, их будущее обсуждали в Берлине, скорее, в гипотетической форме, в отличие от судеб Крыма и Кавказа.
Вначале на дискуссию о будущем советских «жителей Азии» повлияла пропаганда, призванная внушить немецкому солдату и гражданам Германии, что русские были «унтерменшами», то есть вырожденцами, потому что у них была большая примесь татарской и монгольской крови. Если русский был «недочеловеком», то тем более это касалось татар и монголов. Публиковавшиеся неоднократно фотографии советских военнопленных с «монгольскими» чертами лица; немедленная ликвидация всех «азиатских» мирных жителей, обнаруженных в оккупированных областях; частые статьи в немецкой прессе о «монгольской жестокости» русских – все это создавало почву для того, чтобы создать у населения представление о рейхе как защитнике Запада от «азиатской угрозы». Сам Гитлер рассматривал будущие немецкие поселения в России в качестве бастионов, призванных защитить от нашествий диких орд с Востока.
В планах Розенберга до нашествия не делалось особой разницы между великороссами и татаро-башкирским населением между Волгой и Уралом. Согласно немецкой классификации жители Поволжья, в широком смысле слова, были финно-угорского, татарского и монголоидного происхождения. В действительности не существовало объединяющего элемента среди башкир и чувашей, мордвы и мари, удмуртов и казанских татар. Первоначально в Берлине не обратили внимания на проект эмигрантов-сепаратистов под названием «Идель-Урал», предусматривавший национальную автономию татар и башкир. Поскольку рейхскомиссариат «Московия» должен был охватывать всю территорию до Урала, в него входило все неславянское население Северо-Восточной России. Административные границы составлявших его областей, как предполагалось, должны были совпадать с этническими. Они в основном соответствовали советским административным границам Татарии, Чувашии, Удмуртии, Мордовии, Марийской республики и Башкирии. Не было сделано попытки отделить славян от неславян или сгруппировать поволжских татар и угро-финнов в одну административную единицу.
Этот план так и не был реализован. Министерство оккупированных восточных территорий Розенберга и отдельные армейские круги были вынуждены пересмотреть свою тактику после того, как их надежды на блицкриг были развеяны. В начале 1942 г. стала очевидной новая тенденция – «спасение народов Идель-Урала (это название начало использоваться в министерстве официально) от «сброда» «унтерменшей». Одна из причин изменения первоначальных планов заключалась в том, что немцы взяли в плен большое количество поволжских татар, из которых армейское командование намеревалось сформировать военные части. Во-вторых, было решено вести пропаганду, направленную на татар и башкир, чтобы склонить их к дезертирству. Наконец, ведомство Розенберга выработало собственную концепцию санитарного кордона вокруг Москвы, который должны будут замкнуть с востока, в том числе и народы «Идель-Урала».
Были предприняты неуклюжие попытки снять клеймо «унтерменшей» с татар. Но как было возможно убедить свое население, что татары, которые были «азиатами» и чужаками, в действительности являются друзьями и союзниками, а русские остарбайтеры из-под Смоленска и Ростова-на-Дону, многие из которых были высокими блондинами с голубыми глазами, «недочеловеками»? Все публичные заявления немецкой стороны о татарах в 1942–1943 гг. характеризует их двусмысленная «реабилитация». Начало ей положила реплика Гитлера о татарах, что они были среди восточных народов, которые «участвовали в борьбе против общего мирового врага – большевизма». В августе 1942 г. министерство пропаганды проинструктировало представителей прессы не вести полемику на тему татар и Туркестана. В армии был отдан приказ считать солдат из татар и других тюркских народов, сражавшихся на стороне Германии, «соратниками и помощниками», чьи национальные особенности «следует воспринимать с пониманием и тактом».
Возможно, самое серьезное заявление было сделано в авторитетном издании Zeitschrift fur Politik в мартовском номере 1942 г., где фон Хентиг, эксперт по Ближнему Востоку в министерстве иностранных дел, утверждал, что название «татарин» не является ни в коей мере уничижительным, открыто призвав к сближению немцев и татар. В то время, когда фон Шуленбург готовил конференцию в Адлоне, со статьей фон Хентига ознакомились представители движения «Идель-Урал» в Турции. Мечта эмигрантов обрела второе дыхание в атмосфере германо-турецкого примирения.
Концепция «Идель-Урала» устраивала тех, кто стремился к разделу Советского Союза, и вот почему она была воспринята имперским министерством оккупированных восточных территорий, хотя оно понимало всю искусственность этой идеи. Та же самая концепция была основной для другой группы – сторонников пантуранского союза. Только на развалинах распавшегося Российского государства татары и башкиры могли выстроить новые основы столь чаемого ими суверенитета, который смог бы позволить им слить воедино, несмотря на все препятствия, народы между Волгой и Уралом. Это был неосуществимый и противоестественный план создания сверхгосударства, в который вошли бы иные туранские народы. Сторонники проекта «Идель-Урал» не признавали существование этнических и культурных различий этих народов, к тому же обреченных на изоляцию от остального мира в государстве, не имевшем выхода к морям. Их взгляды были прикованы, в частности, к Центральной Азии, и мечта о державе «от Казани до Самарканда» будила воображение наиболее последовательных приверженцев идеи «Идель-Урала».
Пантуранский гамбит противоречил другим существовавшим на тот момент планам. Тюркские националисты стремились обеспечить себе «максимальную безопасность». Противники сепаратизма, естественно, противостояли им. Отношение Германии к созданию такого азиатского блока, который в довоенное время спорадически поддерживала Япония, было первоначально, вследствие сложившихся обстоятельств, враждебным. Менде и его сотрудники не принимали его и предпочитали продвигать проект «Малый Идель-Урал», по общему признанию фантастический, но, возможно, в меньшей степени, чем пантуранский, который к тому же нес угрозу для рейха. Из Берлина все же время от времени слышались призывы к туранскому единству. Хентиг составлял исключение; он прекрасно помнил романтические поиски свидетельств культурного и языкового единства туранских народов, что вели ученые. «Там, в России, – писал он, – они искали древний Туран. Удастся ли им теперь достичь какого-то результата?»
Хентиг продолжает: «Благодаря нашему продвижению в России, ситуация коренным образом изменилась: новое движение стремится выразить себя, найти себе название. Тюркские племена к востоку от Волги, с которыми мы имеем дело, от Урала до Монголии все когда-то принадлежали к улусу Чагатая [второго сына Чингисхана]…» Поэтому Хентиг предложил название «чагатаизм» для татарско-тюркского движения за единство, ожидая, что его поддержит Германия.
На самом деле судьба поволжских татар и угро-финнов никогда не интересовала рейх. Военные действия велись далеко от этих земель, пантуранское и панславянское движения были не в фаворе в Берлине. Только в самом конце войны, когда были востребованы самые экзотичные средства для спасения Германии от разгрома, некоторые деятели в рейхе начали позиционировать себя сторонниками пантуранского движения.
На то время не существовало реальной потребности срочно решать судьбу советской Средней Азии. Министерство оккупированных восточных территорий совместно с армией работали с эмигрантами, выступавшими за независимый и объединенный Туркестан, образованный из всех пяти советских среднеазиатских республик. Их деятельность свелась в основном к пропаганде и разведке. На практике этот факт и желание Германии не вызывать подозрений у Японии, предъявляя претензии на Среднюю Азию, позволили сторонникам «Объединенного Туркестана» действовать с относительно большей свободой в сравнении с другими сепаратистскими группировками. Туркестан был вне границ предполагаемой территории немецкой оккупации.
Планы Розенберга предусматривали отделение Туркестана от России. В своих первоначальных набросках он выделял Среднюю Азию из-за ее враждебности к коммунизму и негативного отношения к русским. Он полагал, что «после военного поражения Советов в Европе станет возможным малыми силами избавиться от господства московитов также и в Средней Азии». Подчеркивая политическую (антирусская направленность) и экономическую (хлопок) выгоды такого развития ситуации, Розенберг, что само по себе интересно, указывает на возможность активного противостояния Британии: «Возникает вопрос, нельзя ли побудить Иран и Афганистан к более активному продвижению в Индию, если это будет востребовано… В таком случае угроза линиям коммуникации, связывающим британцев с Индией, несомненно, вынудит Британию разместить большее число войск в Центральной Азии, выведя их из Европы или других мест». В дальнейшем судьбу Туркестана больше не обсуждали. Предлагаемые на будущее формы правления на Востоке касались только территорий, пограничных со Средней Азией. Но посылка была ясна. Туркестан, будучи союзником и во всем зависимым от рейха, составит последнее звено в цепи государств вокруг Московии.
Германская армия, со своей стороны, не имела планов завоевания этой территории. Все внимание было сосредоточено на деятельности эмигрантов – вопросе формирования национальных легионов в составе вермахта и создания Национального комитета объединения Туркестана. Туркестанские националисты занимали более сильную позицию в конкурентной борьбе, чем их коллеги, потому что Германия не имела особого личного интереса в этом регионе и потому что их лидеру политическому эмигранту Вели Каюму покровительствовал фон Менде. Несмотря на то что в его взаимоотношениях с эмигрантами-тюрками постоянно существовали трения, работники министерства Розенберга до конца войны доверяли Вели Каюму. Ни в советской Средней Азии, ни в Германии он не был известен.
В тюркском вопросе Берлин предпочитал не давать никаких обязательств. «Будут ли племена, проживающие на этих территориях… [то есть татары и народы Туркестана] жить единым народом в одном государстве или как два отдельных народа, покажет будущее. Любая форма организации может развиться из современного состояния тюркского населения». Единственное, о чем можно было сказать определенно, что обе ветви этих тюркских народов должны быть отделены от России.