Германия и сельское хозяйство Востока (часть I)
Запутанный колхозный вопрос
Любое правительство в России обречено столкнуться с теми же самыми проблемами в сельском хозяйстве, которые преследовали еще советское правительство, – как справиться с недовольством сельского населения и каким путем и при помощи каких средств повысить продуктивность хозяйств и получить от крестьян необходимое продовольствие. Система аграрных отношений, установленная советской властью, оказалась поразительно неэффективной[57]. С экономической точки зрения сельскохозяйственный потенциал областей, захваченных немцами, был гигантским. Согласно советской статистике здесь насчитывалось свыше 100 тысяч колхозов и 3 тысячи машинно-тракторных станций (МТС), более 40 процентов всех обрабатываемых сельскохозяйственных площадей и около 45 процентов поголовья домашнего скота в СССР. Однако рост урожайности, несмотря на все драконовские меры советских властей, был явно незначительным. Среди сельских жителей было наибольшее число недовольных, упорно сопротивлявшихся проводимой Советами политике. Достаточно вспомнить насильственную коллективизацию, проведенную десятью годами ранее, которая стоила жизни миллионам крестьян. Недовольство колхозным строем продолжало существовать на протяжении всего довоенного периода. Плановые поставки сельскохозяйственной продукции и система трудодней, принудительная работа на «общей» земле, засилье бюрократов-управленцев, конфискация частного инвентаря и сельскохозяйственной продукции, аресты и чистки – таковы были тяжелые повседневные реалии жизни советского крестьянина.
Альтернативы, перед которыми стояла Германия в вопросе советских колхозов, прекрасно иллюстрируют весь комплекс проблем. Политика laissez-faire (невмешательства) означала либо признание за народом права самому решать свою судьбу, либо решение оставить все, как есть. Невозможно было себе представить, чтобы немцы воздерживались от введения нового аграрного порядка, вследствие потребности немцев в увеличении поставок продовольствия. Другой возможный вариант – сохранение status quo, который, будучи удобным средством колониальной эксплуатации, поддерживали многие немецкие официальные лица, как наиболее подходящий. При этом забывали о том, что отказ проводить реформы отрицательно сказывался на настроении народных масс оккупированных областей, а в итоге и на продуктивности хозяйств. Последней альтернативой были спланированные перемены, предусматривавшие частичный или полный роспуск колхозов, чего больше всего хотели крестьяне. В итоге это придало бы больший импульс росту производительности труда и привело бы к увеличению сельхозпоставок государству, чем этого можно было бы достичь на пути принуждения и террора.
Даже если бы новые власти и задумались о некоей «реприватизации» в сельском хозяйстве, оставался нерешенным вопрос, какую модель аграрных отношений следовало бы принять вместо колхозов. Позволить ли самому населению решить эту проблему или выработать единый план и принять его к исполнению? Насколько быстро следовало провести «деколлективизацию» и как далеко она могла зайти? Да, необходимо было использовать к своей выгоде широко распространенное среди крестьян требование перемен, и все политические соображения говорили в пользу скорейшего раздела колхозной земли. Однако опыт показывал, что решительные перемены в организационных формах сельского хозяйства приведут, скорее всего, к резкому падению производства продукции и таким перебоям в ее поставках, которые могут привести к голоду и глубокому разочарованию населения в политике нового режима. Это была настоящая дилемма. Дать разрешение на то, чего хотели многие крестьяне, означало поставить под угрозу поставки продовольствия для армии и города. Сохранение колхозов и требования обязательных поставок привело бы к враждебности сельских жителей в отношении властей.
Явную запутанность этих вопросов не следует недооценивать. Существовавшие трудности, однако, были безмерно усложнены специфическим подходом, присущим немецким властям, которые ставили перед собой цели, не обращая внимания на заинтересованную сторону – крестьян. Как и в других ключевых проблемах, Берлин так же не имел единого мнения по данному вопросу. За кулисами политической жизни велась борьба за будущее советского колхоза.
Точку зрения крайних «эксплуататоров» резюмировал Геринг, который нес официальную ответственность за использование ресурсов Востока. В его первом распоряжении, касавшемся экономической политики на Востоке, предписывалось «избегать, насколько возможно, остановок в производстве и перерывов в поставках сельскохозяйственных продуктов, нынешняя колхозная система… должна сохраняться». Единственное «изменение», на которое он согласился, было переименование коллективного хозяйства в «общинный двор», только для того, чтобы избавиться от эмоциональной окраски термина «колхоз».
Отношение Геринга к оккупированным восточным территориям, его настрой на максимальную их эксплуатацию и поддержка им существовавшего положения сблизили его, как представителя крайних взглядов в экономике, с Эрихом Кохом, экстремистом в политике. Статс-секретарь (позднее министр сельского хозяйства) Герберт Бакке стремительно занял третье место в триумвирате. Он настаивал на сохранении колхозов исходя не только из их полезности, но и из принципиальных соображений. Рассказывали, что Бакке как-то по случаю заметил, что, если бы Советы не создали колхозов, немцам следовало бы их выдумать.
Колхозную систему поддерживали также СС. В пользу сохранения колхозов, которые позволяли избежать перебоев в поставках продовольствия и облегчить контроль над большими хозяйствами, СС приводили еще один аргумент: колхозы лучше всего отвечали «подлинной природе» русских и препятствовали их самоутверждению (политически нежелательному), которое могло бы состояться, будь восстановлено частное землевладение. Более того, эсэсовцы преследовали свои собственные цели. Они намеревалась обзавестись несколькими фермами, чтобы на их основе приступить к организации своих будущих поселений на Востоке.
В директиве Рикке говорилось о предоставляемых Гиммлеру «широких полномочиях принимать декреты, касавшиеся вопроса крестьянских поселений», особенно когда речь шла о долговременных планах германизации. К большому огорчению Розенберга, СС тем самым упрочивали свое положение на Востоке. В начале 1942 г. экономические организации подписали соглашение с СС, которое предусматривало, чтобы «опорным пунктам СС и полиции в оккупированных русских областях придавались расположенные поблизости сельскохозяйственные предприятия с целью снабжения их скоропортящимися продуктами – молоком, маслом, овощами и фруктами». Тем самым, как надеялось руководство СС, полагалось начало организации на Востоке собственных хозяйств элиты Гиммлера, которые сыграют роль в формировании sui generis (своего рода) новой аристократии. Нисколько не удивительно, что СС не видели никакой необходимости в усложнении организации существующей системы, к чему неизбежно привел бы раздел земли, домашнего скота и сельскохозяйственной техники между отдельными колхозниками.
Несмотря на то что Гитлер, согласно имеющимся свидетельствам, не консультировался специально по данному вопросу, он полностью поддерживал сторонников колхозной системы. В частной беседе, касавшейся положения в сельском хозяйстве Востока и состоявшейся вскоре после начала войны, он высказал мнение о желательности сохранения крупных хозяйств. Не только потому, что они были наиболее эффективны в экономическом плане, но и по причине того, что «настоящая русская интеллигенция, можно утверждать, уже уничтожена, а народ, в большей своей части, привык к скотскому отношению к себе и таким же условиям жизни». Допуская, что коренные жители смогли бы жить лучше, чем прежде, Гитлер был решительно против отмены коллективных хозяйств, воскликнув: «Какой же глупостью с нашей стороны было бы решение приступить к разделу земли!»
На противоположном полюсе были те, кто последовательно выступал против колхозов, считая этот вопрос важнейшим в политике Германии. В эту группу входили многие из тех, кто непосредственно сталкивался с повседневной советской действительностью. Бройтигам, бывший консульский работник и специалист по советскому сельскому хозяйству, типичный представитель этой группы, в меморандуме, написанном незадолго до вторжения, выступал за роспуск колхозов. Однако он встретил возражения со стороны управления четырехлетнего плана. Подобных взглядов придерживались отдельные представители абвера и министерства иностранных дел.
Как и в других вопросах восточной политики, некоторые дипломаты, офицеры разведки и ученые проявляли должный реализм и осмотрительность. В противоположность этому армейские круги, и особенно Верховное главнокомандование вооруженных сил (ОКВ), не одобрили идею упразднения колхозов. Перед ним стоял вопрос, как обеспечить продовольствием войска на Востоке. Отдавая себе отчет во враждебном отношении крестьян к колхозам, командование вермахта все же заявило: «…Раздел земли и ликвидация колхозов в настоящее время не стоят на повестке дня, хотя подобное решение и готовилось. Немедленные изменения форм управления экономикой, несомненно, будут способствовать еще большему хаосу, и так уже вызванному военными действиями». Несмотря на более умеренную аргументацию этого заявления, в отличие от бескомпромиссной точки зрения «нацистских» теоретиков, и те и другие действовали в одном и том же направлении.
Розенберг, как всегда, занимал центристскую позицию. В его первом высказывании на эту тему, известном «Меморандуме № 1», он говорил о необходимости получения добавочной сельскохозяйственной продукции как о вопросе жизни и смерти рейха и добавлял: «Спонтанные действия со стороны совершенно необразованного сельского населения и возможный спонтанный роспуск колхозов могут привести к неисчислимым материальным потерям».
Месяц спустя Розенберг продолжал ораторствовать. Он настойчиво повторял, что первые немецкие приказы заставят «всех крестьян работать, как и прежде». В конечном счете только рейх после «ознакомления с ситуацией» может решиться начать проведение преобразований. По существу, это был компромисс с его стороны: сначала завоевание, потом принятие окончательного решения – быть реформам или нет. «Ввиду хорошо известных экономических причин, о ликвидации колхозов речь в настоящее время не идет». Однако «после того, как немецкая администрация утвердится на оккупированных территориях, можно будет перейти к политике послаблений».
Таким образом, Германия начала оккупацию территории Советского Союза в обстановке, когда одна группа должностных лиц настаивала на сохранении колхозной системы, в то время как другая отдавала себе полный отчет о политических и экономических ловушках подобного курса, но была совершенно неспособна противодействовать этому.
Аграрная реформа: за и против
Во время первых недель войны против СССР немецкие армии наступали через области, присоединенные к Советскому Союзу совсем недавно, в 1939–1940 гг., и потому коллективизация была проведена здесь лишь частично. Именно по этой причине к рассмотрению колхозного вопроса в Берлине вернулись только в августе. Уже в первых и фрагментарных донесениях, поступавших в рейх, высказывалось единое мнение, что для большинства колхозников, оказавшихся на оккупированных территориях, вопрос о колхозах будет ключевым. Все немецкие донесения, касавшиеся этой проблемы, были на удивление схожи. Даже айнзацгруппы СД сообщали о «всеобщем желании колхозников получить землю во владение в ближайшем будущем». В некоторых случаях крестьяне предпринимали самовольные попытки поделить землю и скот. Было бы желательным, заключила СД, ссылаясь на свои первые контакты с крестьянами, «…наделить крестьян 1–2 гектарами земли в личное пользование, покончить с коллективным владением домашним скотом и передать его колхозникам и обещать ликвидировать колхозы в будущем».
Армейское командование докладывало также о повсеместном недовольстве населения колхозами. Оно утверждало, что «люди отвергнут любого деятеля, который выступит адвокатом колхозного строя». А русский отдел в министерстве иностранных дел, в котором работали крупные немецкие специалисты по Советскому Союзу, сообщал своему начальству: «Не случайно отчеты всех представителей министерства иностранных дел при штабах армий свидетельствуют, что широкие массы советского населения интересуют исключительно вопросы колхозов и частной собственности, и потому обещание упразднить колхозную систему можно действенно использовать в пропагандистских целях».
Как заметил Бройтигам в очередном отчете о положении дел, даже наиболее упрямые теоретики в управлении четырехлетнего плана вынуждены были признать, что «необходимо принимать в расчет настойчивое требование всего крестьянства о ликвидации коллективных хозяйств, хотя бы в целях гарантировать сбор максимально большого урожая». Даже немецкая пресса, которая обычно воздерживалась от обсуждения народных устремлений, признала, что «крестьяне имеют глубокое отвращение к колхозной экономике». Официальное издание «Фёлькишер Беобахтер» высказалось наиболее открыто, признав, что в сравнении с другими актуальными вопросами «основной проблемой было и остается сельское хозяйство… Сельское население глубоко верило, что с наступлением немецкой оккупации колхозная система будет немедленно упразднена».
Эти многочисленные свидетельства побудили Берлин пересмотреть колхозный вопрос. Прежние сторонники отмены колхозной системы получили поддержку со стороны многих армейских офицеров и экспертов по сельскому хозяйству, зачастую рядовых, занимавшихся практическими вопросами, в отличие от титулованных специалистов, погруженных в теории и страдавших узостью взглядов. Ситуация была прекрасно описана в докладе инспекционного центра: «Аграрная политика главного отдела по сельскому хозяйству на своем первоначальном этапе явно определялась различными хорошо известными директивами, в основе которых лежал один посыл: колхозы должны быть сохранены… Как только прибыли представители инспекционного центра, им сразу же стала явной необходимость изменения политики. Колхозную систему ненавидело все русское крестьянство… Уже в августе 1941 г. перед главным отделом по сельскому хозяйству встал вопрос, можно ли сохранить колхозную систему в условиях пассивной оппозиции крестьянства».
Такое положение дел вдохновило тех политических деятелей, которые были сторонниками радикальной реформы и голоса которых ранее были не услышаны. Прежде всего, это поддержало позицию тех, которые выступали за «незначительные» уступки советскому крестьянству, не ущемляя при этом интересов Германии. Одной из первых уступок была отмена термина «колхоз». Это было частью реформ на бумаге, получивших полную поддержку Геринга еще до начала вторжения.
Вторая уступка касалась личных приусадебных участков крестьянских хозяйств. При советской власти эти небольшие участки, размером от 0,25 га до 1 га, давали необычно большие урожаи. Работник колхоза добивался этого потому, что работал на своей земле и для себя, ради прокормления своей семьи. Предлагалось освободить приусадебные участки от налогообложения, а площадь их увеличить вдвое за счет колхозной земли. Это решение, согласованное ведомствами Томаса и Рикке и опубликованное 18 августа 1941 г., стало орудием психологической войны. Необходимо было привлечь симпатии крестьян к Германии, не затрагивая основ колхозной системы и не подрывая немецких планов по увеличению объемов выпускаемой продукции.
Третья уступка заключалась в разрешении крестьянину заниматься разведением скота (он не становился частью колхозного стада) без всяких ограничений. Оно было чисто номинальным, ведь крестьянину требовалось прежде обзавестись скотом и обеспечить его кормом. Кроме того, от крестьян требовалось вернуть весь приобретенный во время «безвластия» колхозный скот в общее колхозное пользование.
Главным противником этих малых реформ был и оставался Бакке. Он решительно противостоял сторонникам частичных, поэтапных изменений в министерстве Розенберга и также конфликтовал с коллегией экспертов, собравшихся в русском отделе министерства иностранных дел. В меморандуме Бакке были подытожены результаты диспута, отражена позиция отдела и враждебное отношение противоположной стороны. «Русский отдел… придерживается единодушного мнения, что немецкая пропаганда, предназначенная для советского тыла и Красной армии, должна выдвинуть на первое место вопрос отмены колхозной системы, которую отвергают подавляющее большинство сельского населения СССР, и введения частного фермерского хозяйства…» Было признано, что немедленная и непродуманная ликвидация колхозов обернется потерями для экономики и что «переход от коллективной системы к частному владению должен быть предварительно организован и произойти только после восстановления всеобщего порядка». Все же прозвучал призыв к принятию принципиального решения и продуманного плана по отмене колхозов и проведения в связи с этим пропагандистской кампании. Но отдел не должен был вырабатывать аграрную политику.
«Рейхсминистерство продовольствия и сельского хозяйства (статс-секретарь Бакке) считает, – утверждал далее меморандум, – что не должно быть подмены принципа коллективного хозяйствования… Бакке видит серьезную угрозу немецким интересам в случае отмены колхозной системы…»
В результате напряженной дискуссии «сторонники раздела» 19 августа потерпели поражение на конференции, и все дальнейшие дебаты о реприватизации сельского хозяйства были прекращены. Даже в самой Германии пропаганда не смогла добиться всеобщей поддержки их взглядам, к тому же было официально заявлено, что «не следует рассчитывать в настоящее время на уступки со стороны министерства продовольствия и сельского хозяйства».
Последовательную позицию Бакке решительно поддержал с самого начала Геринг. Именно его приказ официально закрепил сохранение колхозов. На протяжении следующих месяцев, когда шла успешная уборка урожая, Геринг (и с ним Кох) увидели в этом доказательство, что существующая система вполне отвечает целям Германии, что враждебность народа к колхозам не столь сильна, чтобы она могла помешать поставкам сельхозпродукции, и что «принятие каких-либо дополнительных мер излишне».
Геринг не видел причины менять свою точку зрения. Как он утверждал с самого начала, продовольствие из восточных областей должны получать, в порядке очередности, 1) немецкие войска на Востоке, 2) немецкие войска в других местах, 3) немецкое гражданское население, 4) местное население на Востоке, то есть сами производители. Геринг заявил: «Принципиально важно, что только те в оккупированных областях, кто работает на нас, должны получать соответствующее пропитание. Тому, кто захотел бы накормить все оставшееся население, все равно не удалось бы этого добиться во вновь оккупированных восточных областях».
В документе «Основные принципы экономической политики на вновь оккупированных восточных территориях», принятом на конференции высших должностных лиц, состоявшейся под председательством Геринга 8 ноября 1941 г., говорится о тех же самых важнейших задачах: колониальные цели и методы Германии на Востоке; приоритет военных требований; обеспечение поставок максимально большего количества продовольствия с Востока «благодаря дешевому производству и поддержанию низкого уровня жизни коренного населения». Геринг вместе с Кохом и Бакке не видели необходимости пересматривать свои взгляды и планы.
Министерство оккупированных восточных территорий не смогло взять на себя инициативу в дебатах. Безразличие Розенберга к аграрному вопросу объяснялось в основном его занятостью долгосрочными делами и нежеланием занять определенную позицию либо в защиту колхозов (он прекрасно понимал политические последствия этого), либо в пользу их роспуска. На него большое впечатление произвели аргументы о необходимости использования сельскохозяйственной продукции Востока для победы в войне.
В подобной обстановке неопределенности профессор Отто Шиллер стал ответственным за разработку политики в отношении советского сельского хозяйства. Работая под началом Рикке, он смог повлиять и на экономические отделы министерства восточных оккупированных территорий, и на экономический штаб «Ост» («Восток»). В прошлом дипломат, он знал многих из «старых русских» лично. В качестве профессора он был известен своей «объективностью» и «опытностью». Шиллер был действительно компетентным специалистом по советскому сельскому хозяйству с опытом экономиста. Для него, занятого разрешением повседневных проблем, был чужд политический догматизм некоторых его коллег. Он также был менее склонен, в отличие от других функционеров, настаивать на скором роспуске колхозов ради политических целей. Сильная доля «патриотического эгоизма» в центристских взглядах Шиллера делала его наиболее подходящим представителем министерства восточных территорий и других учреждений, которые осенью 1941 г. никак не могли прийти к окончательному решению, упразднять колхозы или нет.
Во время августовских дебатов Шиллера попросили разработать «реалистичный» план необходимых преобразований на селе. В представленном им проекте говорилось не только о делах первостепенной важности и нехватке рабочей силы, но указывалось прежде всего на необходимость ограничения контроля со стороны немцев исключительно надзорными функциями. Тем самым местным колхозам должна была предоставляться большая автономия. Он утверждал, что сохранение или воссоздание колхозов не было ни желательным, ни возможным. Коллективизм был инороден нацистской теории, а само существование колхозов было нецелесообразно с экономической точки зрения, и они были причиной широко распространенного недовольства среди самих колхозников. В то же время Шиллер подчеркивал, что по техническим причинам невозможно поделить колхозную собственность быстро и окончательно. Тогда и позже он указывал на препятствия, которые были следствием падежа скота и эвакуации и разрушения сельскохозяйственной техники. В отсутствие поставок потребительских товаров у крестьянина не было стимула заботиться об урожае; он выращивал его только для обеспечения своих потребностей. В колхозах и аналогичных им хозяйствах под немецким управлением экономические стимулы труда заменяло принуждение. В итоге, как утверждали Шиллер и другие экономисты, после десятилетия коллективизации сельского хозяйства колхозники-крестьяне уже не могли эффективно вести частное хозяйство. Это предположение вызвало всеобщее несогласие. В одной из докладных записок сельскохозяйственного отдела экономического штаба «Восток», направленных Герингу, говорилось, что полная реприватизация была невозможна, потому что «отсутствовали необходимые средства производства и управления, и большинство крестьян было неспособно вести небольшое хозяйство самостоятельно после периода коллективизации. Увеличение производства продукции возможно только в том случае, если, с одной стороны, удастся добиться совместного использования имеющихся в наличии тракторов и другой техники, а с другой стороны – пробудить частную инициативу. Вознаграждением будет большой урожай на этой земле».
Шиллер настаивал на постепенном преобразовании колхозной системы, вводя некоторые как символические, так и реальные послабления. Германии следует сохранить необходимый экономический и политический контроль, идя в то же время навстречу крестьянским ожиданиям, в целях ощутимого прироста урожая и увеличения поставок сельскохозяйственной продукции, а также обеспечения гарантии лояльности местного населения. Тем временем в некоторых сельскохозяйственных и армейских административных органах были составлены собственные планы реформирования колхозов, более или менее схожие в общих чертах. С сентября по декабрь 1941 г. шли дискуссии о необходимости, а позднее и общем формате и масштабах аграрной реформы. Первоначально Бакке удалось пресечь все подобные попытки, но он не мог помешать их дальнейшему обсуждению. В октябре противники реформы все еще были в большинстве. Споры продолжились, а в следующие два месяца маятник качнулся в противоположную сторону. И это несмотря на то, что лица, ответственные за принятие судьбоносных решений, все еще упорно сопротивлялись быстрым и коренным преобразованиям колхозной системы. В начале 1942 г. они приняли компромиссный вариант Шиллера и его команды. Война оказалась более кровавой и длительной, чем ожидалось. После того как был принят декрет об ограниченной аграрной реформе, Геббельс отметил в своем дневнике: «Новый лозунг «Земля крестьянам!» особенно близок сельскому населению. Мы могли бы добиться успеха гораздо раньше, если бы были умнее и дальновиднее. Но мы настроили себя на кратковременную кампанию…»
Поворот колеса фортуны показал, что фактором доброй воли со стороны населения Востока нельзя пренебрегать. К концу 1941 г. ответственные ведомства уже имели достаточно времени, чтобы оценить настроения крестьянства. В их докладах почти единодушно говорилось о широко распространенных и настойчивых требованиях коренных изменений в колхозной системе.
Для того чтобы добиться принятия решения о проведении хотя бы умеренной реформы, в Берлине в это дело вмешались влиятельные круги. Были предприняты усилия «задействовать Розенберга». Министр был не склонен просить поддержки фюрера в своем противостоянии таким людям, как Геринг, Бакке и Кох. Но его нежелание действовать не могло устоять перед постоянными просьбами своих сотрудников, включая Лейббрахта, Бройтигама и Рикке, а также экономический штаб «Ост», чьи работники, особенно Рикке и Кёрнер, на удивление единодушно поддерживали «реформу». Перемена в их взглядах была отчасти обязана умеренному характеру предложения Шиллера и его уверенности, что реформа будет способствовать росту производительности сельского хозяйства. Об этом косвенно свидетельствовали личные наблюдения Рикке на Востоке. Кёрнер также чувствовал враждебность к Бакке, главному противнику реформ. В конце ноября 1941 г. он поссорился с Бакке по вопросу питания военнопленных и в результате еще больше сблизился с «реформистами». Наконец, работники Розенберга выдвинули наиболее близкий его взглядам аргумент: реформа должна укрепить положение крестьянства, особенно на Украине, в противовес городскому населению, которое «пролетаризировалось» и в котором было много русских, коммунистов и евреев.
Участники целого ряда конференций, состоявшихся в первой половине декабря 1941 г., были более склонны принять план реформы. С согласия экономического штаба и министерства оккупированных восточных территорий было рекомендовано приступить к постепенному преобразованию колхозов в «общины», чтобы в дальнейшем перейти к «индивидуальным формам хозяйствования». Несмотря на противодействие Бакке, проект декрета был представлен 16 декабря для окончательного одобрения. Теперь, когда основное решение было принято, Гитлер должен был одобрить декрет. Армия требовала его быстрого принятия, чтобы начать использовать в пропагандистских целях антиколхозную тематику, тогда как экономические организации стремились запустить реформы до наступления посевной кампании.
Кроме Бакке доставляли беспокойство шумные протесты Лозе и Коха. Рейхскомиссар «Остланда» Лозе продолжал утверждать, что реформа имеет политическое, а не экономическое значение. Принимая во внимание официальную точку зрения, что оккупированный Восток был колонией, любая аграрная реформа противоречила интересам Германии. Лозе также обоснованно аргументировал, что предложенные меры были слишком незначительны, чтобы местное население начало относиться к немцам с симпатией. В то же время вели эти меры к ослаблению немецкого контроля, и для Лозе было аксиомой, что конфликтов было бы меньше, будь большим контроль со стороны немцев.
Когда Кох узнал о проекте, он полетел в Берлин, чтобы заявить страстный протест, обвиняя Розенберга в «разделе земли, что была добыта кровью немецких солдат». Когда его попросили выдвинуть контрпредложение, Кох набросал непоследовательный план, согласно которому при условии сохранения колхозов местному населению будет позволено выбирать управляющих для своей деревни и района. Эта последняя нелепая идея Коха дала Розенбергу и его соратникам возможность для критики рейхскомиссара. Министр восточных территорий вспоминал впоследствии о своем споре с Кохом: «…Рейхскомиссар Украины внезапно заявил, что выборы (!) должны быть проведены по всей Украине; в результате будут заложены основы украинской администрации (избраны главы районов, мэры). Другими словами, покончив со старой выборной системой в Германии, теперь мы можем ввести ее у покоренных народов Востока; тем самым это будет способствовать упразднению нашего авторитарного управления».
Последняя решающая конференция прошла 15 февраля 1942 г. Гитлер детально изучил предложение Шиллера, а затем ознакомился с контрпланом Коха. К удивлению всех, фюрер, который раньше столь упорно выступал против раздела колхозов, теперь принял план реформы, едко высмеяв «выборную программу» Коха. Получив одобрение Гитлера, Розенберг мог теперь законодательно оформить аграрную реформу.
Решение Гитлера означало, что он не рассматривал реформу как отход от принципов колхозного строя. К этому времени положение на фронте привело его к осознанию экономических потребностей рейха. Более того, в реформе содержалась оговорка, предложенная Гиммлером (и принятая Гитлером): земля передается крестьянам в пользование, но не в их собственность.
Конечно, немедленное и полное упразднение колхозов не было целью аграрной реформы. Ее намечалось провести в несколько этапов, причем следовало действовать таким образом, чтобы «оставить открытыми все возможности» (о чем заявили сами ее составители). Тем не менее знаменательно, что даже проект реформы встретил сильное противодействие, и не только со стороны специалистов, отрицавших возможность ее проведения в жизнь с точки зрения экономики, но и со стороны политиков, отрицавших ее уместность и необходимость.
Декрет об аграрной реформе
Новый декрет об аграрной реформе был подписан и стал законом 15 февраля 1942 г. и опубликован 26 февраля. Автором преамбулы и завершающего декрет обращения, подробных инструкций пропагандистам и аграрным экспертам на Востоке был Розенберг. Текст закона был собран в нескольких объемных брошюрах и отпечатан в миллионах копий. В преамбуле Розенберг попытался предупредить разочарование крестьян в узкой направленности долго ожидаемой реформы: «…Я знаю, что вы хотите пользоваться всеми плодами вашего труда для себя, своих семей и своих деревенских общин. Однако сейчас я взываю к вашему здравому смыслу. Вы поймете, что после падения поголовья скота, ставшего следствием политики большевиков, после разрушения столь многих деревень и орудий труда вследствие войны, вначале потребуется переходный период для преодоления ужасных последствий убийственного колхозного законодательства». Новый декрет был знаком готовности Германии изменить колхозную систему, как заявил Розенберг. Но при условии, что население поступит так, как хотят немцы. Колхозники смогут воспользоваться «плодами своего труда» согласно своему вкладу в общий труд. Снова имела место политика кнута и пряника.
Декрет аннулировал все советские декреты и постановления, касавшиеся колхозов. Отныне колхозы называли общинными хозяйствами [Gemeinwirtschaften], что явно указывало на попытку возродить досоветское понятие «деревенская община». Она должна была служить «переходной формой», а общины на это время – работать по-прежнему «согласно директивам немецкой администрации». Для тех крестьян, которые мечтали хозяйствовать на своей собственной земле, это было горьким разочарованием. Было заявлено, что, как и при колхозной системе, «общинная земля должна обрабатываться всеми членами общины», а все работоспособные жители деревни «обязаны работать». Немцы, как и прежде, определяли квоты на поставки зерна, и главы общин несли ответственность за их своевременное и полное выполнение.
Были и некоторые послабления. Личные участки объявлялись частной собственностью и освобождались от уплаты налогов, как было обещано ранее и уже происходило осенью 1941 г. Размер личных участков земли мог быть увеличен «до тех пределов, пока это не мешает крестьянам трудиться в общине». Для этого требовалось разрешение местной администрации, на которое немецкие чиновники могли наложить вето (статья Б). Это было, по сути, небольшое отступление от основного обещания увеличить площадь хозяйств, данного еще в предыдущем августе. Кроме того, согласно личному пожеланию Гитлера, разрешение на увеличение площади личных участков следовало «спускать на тормозах» из опасений превращения местного жителя в землевладельца.
Общины были удивительно похожи на советские колхозы. Несомненно, они не были добровольными кооперативами с правом свободного вступления и выхода. Вся система была построена таким образом, что преимущества получали те, кто был наиболее лоялен и упорно работал на немцев. Даже в вопросе увеличения личных участков преимущество давали тем, кто «показал свою способность работать». Большое хождение имел плакат «Работай больше – твоя жизнь будет лучше». Другой плакат, распространяемый на Украине, угрожал всем «бездельникам», тем, кто сознательно не выполняет своих обязанностей, «наказанием и принудительными работами».
В общине сохранялся один из главных источников крестьянского недовольства: система трудодней, то есть учета «рабочих дней», рассчитываемых согласно характеру выполняемых работ. От каждого члена общины требовалось строго определенное количество трудодней. Немецкие чиновники понимали всю непопулярность этой системы и выступали за ее отмену. Однако реформаторы о ней не упомянули, и на практике она осталась практически неизменной. Альтернативой ей были фиксированные тарифы заработной платы и оплата наличными. Шиллер утверждал, что это будет также непопулярным решением и, более того, невозможным, пока сохраняются основы колхозной системы, и денежные выплаты менее привлекательны, чем оплата натурой.
В ожидании проявлений крестьянского недовольства были даны специальные инструкции, как объяснить, почему следует сохранять общины. Это свелось к следующим лозунгам. «Имейте терпение. Даже в общине у вас положение лучше, чем в колхозе. Вы можете проявлять инициативу и иметь собственный скот. Чем лучше вы будете трудиться в общине, тем быстрее начнутся последующие изменения. Главная цель – добиться увеличения производства сельскохозяйственной продукции, чтобы каждый был сыт. Вы должны помочь немецким советникам, чтобы те могли помочь вам повысить урожайность, или же вы будете голодать».
Берлину было хорошо известно, что «преобразование колхозов в общинные хозяйства… в данное время было не более чем их переименованием». Тем не менее ощущалась потребность наметить план дальнейших и более существенных перемен. В тех местах, где были достигнуты «необходимые технические и экономические предпосылки», декрет об аграрной реформе предусматривал «возможность» передачи общинной земли отдельным крестьянским семьям в их пользование. Декрет строго запрещал любые захваты земли без санкции немцев; те крестьяне, которые действовали независимо от властей, подвергались штрафам и лишались преимуществ при последующих разделах. Разрешение о наделении личных хозяйств землей давалось только в тех случаях, когда крестьянин-проситель выполнял свои обязательства перед немцами по поставкам. Те же, кто не сделал этого, и те, кто считался «политически ненадежным» или «не готовым к единоличному пользованию землей», не имели права получать земельные наделы.
Эта «высшая стадия» (термин, подозрительно знакомый советским колхозникам, которые десятилетиями слышали о «социализме» как низшей стадии коммунизма) на пути к частному землевладению должна была быть достигнута с помощью деревенского единоличника в условиях, когда землю, поделенную на равные наделы, обрабатывали единоличные крестьянские хозяйства. К тому же им разрешалось только «работать на земле и пользоваться ею», но не владеть. Подобная организация называлась земледельческим товариществом [Landbaugenosenschaft] (статья Д).
Это новое «товарищество» имело гибридный характер. Его организация должна была побудить крестьян больше производить. Те в товариществах, кто понимал «имевшиеся трудности и требования момента», были лучше обеспечены, поскольку «более высокая производительность труда вела, соответственно, к большим личным доходам». Все же все эти товарищества по-прежнему контролировались немцами. Все решения, включая план посевной кампании и уборки урожая, принимались «соответственно директивам немецкой администрации». В то время как урожай собирали индивидуально, в действительности большая часть работ выполнялась коллективно: во вспашке, севе и молотьбе участвовали все сообща. Более того, немецкая квота поставок зерна назначалась всему товариществу; местная администрации разверстывала ее по отдельным дворам, и невыполнение разнарядки влекло за собой конфискацию земельного надела (статья Е). Шиллер позднее заметил, что «зачастую значение сельскохозяйственной кооперации понималось неправильно, так как многие считали, что это всего лишь вариант колхоза. Однако в действительности это означает кооперацию единоличных хозяйств». В свете последующего полученного на практике опыта этот тезис оказался сомнительным. Действенные аргументы против более полного раздела колхозов, согласно его мнению, носили, скорее, технический характер; другие причины, как было показано, были отражением политики. Конечно, Шиллер был готов спорить, что «земледельческое товарищество следует рассматривать не только как средство срочно решить злободневный вопрос в отсутствие инвентаризационной описи; оно вполне может потребоваться и в дальнейшем при слиянии [Zusammenschluss] крестьянских небольших хозяйств».
В исключительных случаях декрет предусматривал и третью форму сельскохозяйственной организации: создание частных хозяйств посредством объединения (или торговой сделки) земельных наделов в один земельный участок, который напоминал еще досоветский отруб или хутор (статья Ф). Его перспективы были столь неопределенны, что можно смело предположить, что заявление о возможности появления частных хозяйств было чисто пропагандистским шагом.
Принятие декрета об аграрной реформе неожиданно придало второе дыхание становившейся простой риторикой немецкой пропагандистской кампании на Востоке. Сам Геббельс уже не прибегал в своих речах к постоянным и желчным обвинениям министерства восточных оккупированных территорий и с надеждой отметил: «Я ожидаю очень многого от этой реформы, когда к ней будет привлечено внимание широких масс крестьянства. Если мы действительно сможем дать им землю, они будут ожидать возможного возвращения большевиков со смешанными чувствами». Действительно, никогда впредь немецкая пропаганда в оккупированных областях не была столь тотальной. Листовки, плакаты, стенные газеты, факсимильные издания принятого декрета распространялись во многих миллионах копий. В местной печати публиковались пространные статьи, в которых реформа представлялась как «заря нового дня».
Не все в Берлине, тем более в армии, были убеждены в этом. Аграрная реформа была всего лишь небольшим шагом навстречу ожиданиям крестьян. Основную причину ее принятия, если говорить о долгосрочных планах нацистов, предельно кратко определил официальный эксперт Шефольд, который помогал разработать декрет: было необходимо найти modus vivendi (временное соглашение), приемлемое как для немцев, так и для советского крестьянства. Это был, по существу, компромисс между экономистами, многие из которых преувеличивали объективные препятствия на пути реприватизации, и политиками, многие из которых неохотно соглашались с необходимостью «отхода» от колхозной системы.
Сходство низшей стадии «нового порядка» – общины – с советским колхозом дало немецким критикам реформы дополнительные аргументы. Директор Института Ванзе под эгидой СС М. Ахметели вскрыл все недостатки аграрной реформы в критической брошюре. «Первая из трех форм организации крестьянства, намеченных реформой, не более чем… артель, основная форма большевистского коллектива; в такой форме колхозы существовали в Советском Союзе с зимы 1929/30 г. в качестве, собственно говоря, государственной организации… 1) Провозглашение приусадебного участка частной собственностью крестьянина вовсе не означает фундаментального изменения в современном положении крестьянского хозяйства, так как колхозник всегда смотрел на эту землю как на свою собственность; 2) Освобождение владельца небольшого участка от налогов не имеет ничего общего с базовым изменением в структуре колхозов… 3) Увеличение приусадебного участка ставится в зависимость от того, что крестьянин обязывается продолжать работать в общине, выполняя тот же объем работы. Это условие соблюдалось и при большевиках… 4) Вопрос частного владения домашним скотом, который содержится за счет колхоза… не имеет большого значения для крестьянина, пока у него нет собственной кормовой базы… 5) Система вознаграждения за трудодни остается… полностью без изменений».
Вторая стадия – земледельческое товарищество – означала уже более значимый разрыв с колхозным типом сельского хозяйства. Однако переход к товариществу происходил медленно и так и не был завершен. Даже на этой стадии немецкий надзор и контроль (по крайней мере в теории) был крайне жестким; еще надо было посмотреть, будет ли довольно крестьянство. Что касается третьей стадии – частного хозяйства, то этот вопрос был еще в области мечтаний. В то время как авторами и сторонниками реформы было торжественно объявлено, что она состоялась, представители организаций, далеких от нее в политическом плане, таких как русский отдел МИД и СС, пришли к заключению, что она стала событием позорным.
Немецкий контроль
Слом советской системы получения и распределения сельскохозяйственной продукции заставил немцев по-новому ее организовать. Были созданы корпорации для оккупированного Востока, действовавшие в качестве единственного доверенного лица или посредника рейха. Наиболее важной из них было центральное торговое общество «Восток» [Zentral-handelgesellschaft Ost, сокращенно ZO или ZHO] по сбыту сельскохозяйственной продукции и снабжению сельского хозяйства. Это была государственная корпорация, обладавшая монопольным правом, которая действовала под руководством экономического штаба «Восток». Ею была организована сеть сотен управлений, контролировавших работу персонала организации, – около миллиона местных жителей. В ее задачу входили прежде всего заготовка, перевозка и сбыт сельхозпродукции с оккупированного Востока, а также управление сельскохозяйственными предприятиями и молокозаводами и снабжение советских крестьян оборудованием и потребительскими товарами. Основным «покупателем» была, конечно, германская армия. Смешение военных, гражданских и экономических функций и низкая квалификация персонала организации серьезно мешали эффективности работы ЦТО «Восток». Однако эта корпорация имела значительные прерогативы; на пике своей деятельности она управляла свыше 4 тысячи заводов. Некоторые из ее немецких спонсоров с гордостью указывали, что ЦТО «Восток» не является капиталистической организацией и что доходы этой корпорации никогда не шли частным предпринимателям. Наоборот, Берлин смотрел на нее как на источник доходов, которые могли бы компенсировать часть военных расходов.
Специальная корпорация [Landbewirtschaftungs-Gesellschaft Ukraine, сокращенно LBGU] взяла на себя управление совхозами, а позднее осуществляла общий технический контроль над земледельческими товариществами на Украине. Аналогичная организация появилась в рейхскомиссариате «Остланд». К концу 1942 г. они контролировали свыше 3 тысяч совхозов в качестве государственных уполномоченных.
Наряду с колхозами основным типом хозяйств на селе в Советском Союзе был совхоз. Он также прекрасно отвечал целям нацистов. По сути, совхоз, большое хозяйство с наемными сельскими работниками, полностью соответствовал немецким представлениям об идеальной колониальной плантации. Немцы упорно считали, что большое хозяйство более эффективно, чем разделенное на множество мелких частных хозяйств. Небольшое число немцев смогло бы его легко контролировать, и в будущем он мог быть примером при создании больших немецких хозяйств, которыми владели бы или управляли государство, или СС и армия, или отдельные немцы. Конечно, СС подвергали жесткой критике аграрную реформу за преступный провал плана по созданию немецких хозяйств на Востоке, «организации поместий в опорных пунктах для контроля над сельской местностью».
Если в рейхе не раздавалось голосов протеста против полной трансформации колхозов в совхозы, то чиновники, занятые решением практических вопросов на местах, хорошо представляли себе тот хаос, к которому приведет подобное решение. Оно могло не только затруднить работу немецкого персонала и учреждений, но снизить производство сельскохозяйственной продукции и вызвать сильное недовольство крестьян. Поэтому статья Ц декрета 15 февраля 1942 г. предусматривала, что во главе совхозов, «как бывшей собственности [советского] государства», необходимо поставить «немецкую администрацию» и переименовать их в государственные хозяйства – Staatsguter, что, собственно говоря, уже имело место.
Гитлер запретил, пока идет война, передавать права собственности в оккупированной России отдельным немецким гражданам. Лишь только войска на фронте могли участвовать в разделе трофеев. Большинство совхозов осталось в руках германского правительства. Об их будущей судьбе и контроле над ними в настоящем широко не говорили. Это объяснялось в большой мере опасением Берлина дать этим повод для советской контрпропаганды. Вот как этот вопрос объясняется в следующей немецкой директиве: «Это признак плохого понимания политической обстановки, когда в немецких публикациях сообщается об образовании новых государственных хозяйств. Вражеская пропаганда обвиняет немецкую администрацию в желании возродить в деревне старые поместья, а вместе с ними рабство. Крестьяне на оккупированных территориях, однако, в результате длительной эволюции своих взглядов стали заклятыми врагами старого помещичьего строя. Если бы им стало известно об организации новых совхозов, это вызвало бы недоверие у сельского населения и даже поддержку с их стороны вражеской пропаганды».
Вопросы немецкого контроля и поселений удивительным образом переплелись с судьбой МТС. Машинно-тракторные станции были фокусами советского политического надзора над деревнями в их округе, и через их контроль за техникой и специалистами осуществлялся и контроль над работой колхозов. Немцы использовали МТС в качестве рычагов своего влияния в экономике и политике. Конечно, им был нанесен сильный урон с экономической точки зрения из-за нехватки топлива и эвакуации советской стороной значительного количества сельскохозяйственной техники. То, что от нее осталось, было сильно повреждено, так что было тяжело или даже невозможно все это отремонтировать. Там, где это было возможно, МТС были восстановлены, и управляли ими назначенные немцами инженеры.
В развитие тезиса Шиллера, что Германия должна избегать вмешательства в сельское хозяйство Востока и ограничиться всего лишь наблюдением за ним, было выдвинуто предложение по созданию сети «опорных пунктов» под контролем Германии, по одному на несколько деревень, откуда можно было бы осуществлять эффективный контроль над хозяйствами. МТС, как представлялось, были наиболее пригодны для этой цели. Некоторые экономисты поддерживали этот план, прежде всего по экономическим соображениям. В качестве примера для подражания они выбрали румынские ocolul agricol – агрономические станции с образцовыми хозяйствами, сельхозмашинами, элитным семенным фондом и скотом. Другие, стремившиеся проводить политику германизации Востока, были склонны считать, что эти «опорные пункты» приведут к образованию немецких поместий, разбросанных среди местных деревень. Формулировки многих положений февральского декрета 1942 г. преднамеренно были сделаны обтекаемыми, чтобы позволить интерпретировать их по-разному. Несомненно, проект Кернера по созданию «опорных пунктов» объяснял его поддержку аграрной реформы. Рикке тоже сказал Гиммлеру, что система «хозяйств, бывших колхозов, шесть к десяти будет поддерживаться и финансироваться Германией». Согласно протоколу совещания сам Шиллер выступал за то, что МТС должны стать «центрами германской хозяйственной администрации» и что их управляющие, став арендаторами рейха, смогут платить ренту натурой вместо налогов.
Декрет об аграрной реформе февраля 1942 г. прямо заявлял, что «соответствующие МТС станут сельскохозяйственными опорными пунктами. Их задача состоит в принятии всех необходимых мер, что служат прогрессу сельского хозяйства в сфере своей деятельности, и в создании всего необходимого оборудования вследствие этого…» (статья Ц).
В неофициальной обстановке инициаторы принятия этого декрета в своих аргументах шли еще дальше. Так как необходимо было показать, что реформа не помешает планам германизации, требовалось объяснить, что немецкие опорные пункты вытеснят со временем МТС в качестве центра немецкой колонизации. «Частичный переход к личным хозяйствам не помешает выполнению планов создания немецких хозяйств и немецких поселений… как только состояние сельского хозяйства и особенно процессы ценообразования стабилизируются, во главе опорного пункта можно будет поставить немецкого управляющего [Grundherr], который получит самостоятельность. Таким образом, он станет управлять 10–15 порученными ему хозяйствами, которые будут следовать его предписаниям и за чье развитие он будет нести ответственность».
На практике опорный пункт немецкого типа так и не был создан, в то время как опорный пункт типа МТС, осуществлявший контроль за экономикой и политикой, получил дальнейшее развитие и более надежно служил задачам повышения эффективности и производительности и надзора. Он укоренился в основном на Украине, где на каждую станцию приходилось от 10 до 20 общин или кооперативов с общей земельной площадью свыше 10 тысяч гектаров. Если смотреть с точки зрения человеческих качеств, то следует заметить, что «в то время как некоторые из немецких управляющих быстро осваивались со своим новым окружением и успешно выполняли свои обязанности, не было недостатка и в тех, кто с ними не справился».