Германия и сельское хозяйство Востока (часть II)
Реформа на Юге
В теории декрет об аграрной реформе, торжественно провозглашенный в феврале 1942 г., должен был проводиться в жизнь по единому плану во всех областях СССР, находившихся под немецкой оккупацией. Однако на практике встречалось столь много его вариаций, что стало бессмысленным говорить о единой аграрной политике. Отчасти это было вызвано «обязательными к исполнению директивами», которые принимал специальный штаб по аграрным вопросам [Sonderstab Agrar-ordnung], образованный при каждой хозяйственной инспекции. Эти директивы были различны для районов с избытком сельскохозяйственной продукции и для районов, особенно северных, с ее явным дефицитом, в частности зерновых. Имело также значение конкретное отношение чиновников на местах к специфическим проблемам, с которыми им приходилось сталкиваться и решать самостоятельно без консультаций с вышестоящим начальством. Украина имела свою концепцию аграрной реформы, отличную от Белоруссии и тылового района групп армий «Север» и «Центр». Отдельная политика проводилась в отношении Северного Кавказа и стран Прибалтики.
Украина давала основную часть сельскохозяйственной продукции, и немецкие плановики рассматривали ее как житницу Северной Европы. Она привлекала к себе особое внимание экономического штаба «Ост», и сам Шиллер наблюдал за ходом выполнения здесь аграрной реформы.
Конечно, Эрих Кох продолжал пресекать все попытки местного населения добиться большей самостоятельности. Его деятельность преследовала двойную цель, о чем он непрестанно напоминал: обеспечить рейх рабочей силой, а армию и внутренний фронт – продовольствием. Кох писал своим подчиненным: «Единственным вкладом, который местное население может внести в свое освобождение, это вернуть Германии долг, предоставив свою рабочую силу и обеспечив поставки продовольствия. Это сможет восполнить хотя бы в малой степени ту жертву, что принесла ради них Германия, потеряв своих лучших сынов… И если мы окажемся перед выбором, позволить голодать нашим соотечественникам в Германии или украинцам, мы твердо знаем, каков будет наш выбор».
«Перед лицом этих задач, – заявил Кох, – вопрос, как прокормить гражданское население Украины, не имеет никакого значения». Принимая во внимание его точку зрения и требование жестких мер для заготовки большего количества сельскохозяйственной продукции, стоит ли удивляться, что Кох считал преступным любой план передачи украинским крестьянам земли. В будущем, когда начнут прибывать немецкие переселенцы, «подобные привилегии должны быть отменены».
Кох открыто саботировал аграрный декрет, который был принят, несмотря на его решительный протест. На следующий год сельскохозяйственный отдел министерства оккупированных восточных территорий был вынужден признать, что действия рейхскомиссара «в течение вот уже нескольких месяцев вызывают крайнюю обеспокоенность». «Политическая линия, которую Кох проводит с самого начала своей деятельности, и особенно в последние месяцы, вступает в конфликт с политикой министерства оккупированных восточных территорий. Она может привести к ситуации, когда эксплуатация ресурсов страны, крайне необходимых для ведения войны, окажется под угрозой». Коха критиковали не за то, что он отстаивал свои взгляды, но за его действия, препятствовавшие разработке ресурсов страны, ради чего он, собственно, и трудился.
Занятый прежде всего заготовкой продовольствия, он так и не смог понять, как программа заготовок влияла на политические отношения и в итоге на получение всей сельскохозяйственной продукции. Кох был подвергнут резкой критике за свои политические взгляды, но не за аграрные аспекты своей политики. Правда, его штаб вступил в конфликт с Шиллером, который лично следил за ходом реформы на Украине. Однако по ряду политических и экономических причин сам Шиллер был сторонником постепенных преобразований сельского хозяйства, в частности на Украине.
Даже ограниченные перемены, намеченные Шиллером для рейхскомиссариата «Украина», не получили одобрения Коха. Он вынужден был принять их только под давлением. Делая вид, что он иначе формулирует декрет Розенберга, в действительности он сильно изменил его смысл. Версия Коха подчеркивала прерогативы немецкой администрации. Он отменил некоторые положения основного текста декрета, такие как право частного владения скотом. При этом он настаивал на праве немцев налагать штрафы на крестьян. Его собственные распоряжения нисколько не улучшили ситуацию.
Даже после принятия обязательных директив для рейхскомиссариата «Украина» начальник его сельскохозяйственного отдела Хельмут Кернер продолжал препятствовать их исполнению. В июне 1942 г. он зашел так далеко, что заявил протест Рикке против директивы министерства оккупированных восточных территорий, требовавшей гуманного отношения к украинскому населению. Он был убежден, так же как Кох и Даргель, что только принуждением можно заставить украинцев работать, и поэтому декрет мог вызвать «значительное снижение производительности труда у украинцев». Когда Шиллер пожаловался в Берлин на деятельность Кернера, тот всячески старался помешать ему. В итоге в апреле 1943 г. Рикке сделал ему строгий выговор за намеренную задержку в выполнении распоряжений Берлина, касавшихся проведения реформы.
Трагический, а возможно, и фарсовый аспект противостояния заключался в том, что намечаемые перемены на Украине были столь незначительны, что производили впечатление их полной бессмысленности. В 1942, первом году реформ, колхозы здесь стали называться «общинами», как это и происходило повсюду. Только «от 10 до 20 процентов» общин были выбраны для последующего их преобразования в товарищества, а затем этот показатель упал до 10 процентов. Фактически к маю 1943 г. число общин, ставших товариществами, в различных районах рейхскомиссариата «Украина» колебалось от 8 до 16 процентов. На 1943 г. было намечено преобразовать еще 20 процентов общин. К концу 1943 г., по сути завершающего года оккупации самых богатых районов рейхскомиссариата, менее чем половина земли была передана индивидуальным хозяйствам для совместной ее обработки. О последующем этапе – организации частных хозяйств – даже не было разговора. Таким образом, масштаб изменений был самым незначительным именно на той территории, которая в наибольшей степени отвечала за поставки зерна. Политики и экономисты по обоюдному согласию придерживались близорукой тактики, которая уменьшила масштабы и влияние аграрной реформы.
Дело было не только в догматическом упорстве Коха, что замедлило процесс реприватизации хозяйств на Украине. Аналогичные директивы принимались на сопредельных территориях военной администрацией. В регионе, имевшем те же самые условия, хозяйственная инспекция «Юг» (позднее известная как Дон-Донецкая) первоначально проводила ту же самую политику постепенных и зачастую чисто внешних преобразований, чья практика была идентичной практике в рейхскомиссариате «Украина».
Области дефицита сельскохозяйственной продукции и аграрная реформа
Особая ситуация складывалась в северных областях, где наблюдался дефицит сельскохозяйственной продукции. Некоторые немецкие чиновники, такие как доктор Ваймерт, начальник особого штаба тылового района группы армий «Центр», и барон фон Врангель, прибалтийский немец, работавший в сельскохозяйственном отделе хозяйственной инспекции «Север», выступали за немедленный роспуск колхозов. Северными областями, игравшими менее важную роль в поставках продукции для рейха, управляла местная администрация. Поскольку земли здесь были менее плодородными, чем на Украине, возможное резкое снижение продуктивности в результате отмены колхозов не имело решающего значения. Для экономистов из экономического штаба «Ост» он имел скорее теоретическое значение. По свидетельству Шиллера, в Белоруссии и областях в тылу групп армий «Север» и «Центр» «ландшафт однообразный; леса и кустарники чередуются с полями и болотами. Это осложняет общинное использование земли, и оно теряет свои преимущества. В таких случаях предпочтителен раздел на индивидуальные участки».
Основные положения декрета об аграрной реформе быстро проводились в жизнь в той части Белоруссии, что находилась под гражданским управлением. Уже в апреле и мае 1942 г. первые 1400 хозяйств были реорганизованы непосредственно в 5300 товариществ, охватывавших 123 тысячи домовладений. За ними последовали другие, так что к концу года, когда на Украине только возникли первые товарищества, в Белоруссии все было закончено. Во многом там вернулись к системе чересполосицы и другим досоветским формам землевладения, чему явно способствовали сами крестьяне. В то же самое время площадь индивидуальных наделов значительно увеличилась и интенсивность их эксплуатации резко возросла.
В отличие от Украины, где засилье крайнего догматизма и террора мешало реальным переменам в сельскохозяйственных отношениях, в Белоруссии имелось больше возможностей для завершения реформы, хотя препятствий тоже хватало. Поголовье скота было незначительным, не хватало лошадей, что было следствием эвакуации и последовавшего затем хаоса. Был дефицит искусственных удобрений, и отсутствовала в достаточном количестве сельскохозяйственная техника. Принимая во внимание все эти трудности, недовольство крестьян «новым аграрным порядком» было все же разительно меньшим, чем на Украине.
Результаты реформ в условиях оккупации часто оказывались нулевыми. Белоруссия стала оплотом советских партизан, которые совершали рейды по деревням в поисках продовольствия. Во многих случаях крестьяне, сопротивлявшиеся как партизанским реквизициям, так и немецким квотам поставок продукции, пытались сражаться с партизанами при поддержке отрядов «самообороны»[58]. В других областях немцы прибегали к террору против партизан, что заставляло крестьян переходить на их сторону. Политика террора и другие меры, предпринимаемые немцами, особенно принудительная трудовая повинность, перечеркивали все возможные положительные результаты аграрной реформы.
Хозяйственная инспекция «Север» энергично принялась за выполнение программы упразднения колхозов еще до того, как был принят декрет об аграрной реформе. Уже осенью 1941 г. система чересполосного расположения земельных участков была восстановлена, и урожай делился между крестьянами с целью стимулирования сельскохозяйственных работ и обеспечения лояльности сельского населения. По сообщениям хозяйственной инспекции «Север», были получены «удивительно высокие результаты». Была введена система «общественной взаимопомощи», при которой владельцы скота и инвентаря должны были оказывать помощь тем членам общины, которые всего этого не имели. В то же самое время площадь земельных наделов, находившихся в частной собственности, была увеличена до 4–5 гектаров. В 1942 г. раздел колхозов был завершен, минуя промежуточный этап. Колхозы были поделены на деревни, а те, в свою очередь, на земельные участки; равное их количество было выделено для каждого хозяйства, в то время как пастбища и леса были оставлены в общинном пользовании. Оставались еще добровольные товарищества, которым община или немцы предписывали, какую культуру сеять на каждом поле. В полевых работах каждый участвовал самостоятельно или совместно с другими крестьянами, как они считали нужным; урожай шел индивидуальным хозяйствам (часто его реквизировали немецкие власти). Не связанный догматическими директивами и руководствуемый трезвым пониманием местных требований, аграрный отдел хозяйственной инспекции «Север» добился довольно успешных, безболезненных и быстрых преобразований. Он принял общий план еще до реорганизации в других областях, оставив обсуждение деталей на усмотрение крестьян и немецких учреждений на более позднем этапе. Конечно, инспекция сообщала, что крестьяне были склонны сами выбирать такую форму организации, которая в экономическом плане наиболее подходит их условиям и помогает получить наибольшие урожаи. Берлин терпимо относился к такой практике, потому что область не имела большого экономического значения. К середине 1943 г. инспекция могла сама санкционировать окончательную форму частного землевладения, которую выбирали крестьяне, – от отрубов до хуторов.
В области, подотчетной хозяйственной инспекции «Центр», которая выступила в поддержку реформы одной из первых, преобразования также происходили достаточно быстро. Здесь, однако, изменения были существенными. Земледельческие товарищества организовывались только после тщательной проработки вопроса и составления карт землевладений. Общины формировались здесь по принципу индивидуального владения землей и на основе чересполосной системы по образцу соседней Белоруссии и согласно планам хозяйственной инспекции «Север». Несмотря на рост партизанского движения, экономический эффект был положительным. Земли, считавшиеся малоплодородными при Советах, начали распахивать; в некоторых случаях урожай был равен или даже превышал довоенный уровень, несмотря на меньшее число рабочих рук и недостаток техники. И снова политический эффект таял в хаосе событий.
В то время как Берлин молча соглашался на коренные изменения в первоначальной матрице советской деревни, в регионах Севера и Центра возникавшие по ходу дела вопросы вызывали бесконечную переписку между различными немецкими ведомствами. Был выработан план – предоставлять земельные наделы в частную собственность в первую очередь коллаборационистам, в частности военнослужащим и полицаям, отличившимся в борьбе с партизанами. Проект, родившийся в сотрудничестве с армией в январе 1942 г., в принципе получил одобрение Гитлера в июне.
Еще до публикации директивы ОКБ (Верховного главнокомандования вермахта) вызвали яростные протесты СС и экономических организаций. В частности, Гиммлер настаивал, что, как минимум, «получатель такого дарения должен был приносить клятву вечного служения» Германии. Аграрный отдел экономического штаба «Ост» возражал против вторжения военной юрисдикции в пределы, как он считал, исключительно его компетенции – распределения и наделения землей. В то время как протесты последнего были частично удовлетворены, частично проигнорированы, СС продолжали возражать против плана. Гиммлер пришел к окончательному мнению, что весь план ОКВ был «фундаментальной ошибкой», так как население восточных областей никогда не получит достаточного количества земли, чтобы выживать самостоятельно. Если оно ее получит, у него не будет никакого стимула сражаться за немцев.
После еще нескольких месяцев переговоров, в которые к тому времени было вовлечено и министерство по делам оккупированных восточных территорий, и совместной конференции Гиммлера и Рейнеке, начальника общего управления Верховного главнокомандования вермахта, армейское руководство заявило, что «вознаграждение землей» не должно даваться более чем 2 процента коллаборационистов в год. Это был уже конец лета 1943 г., и сам вопрос быстро терял свое практическое значение.
Особая политическая линия была выработана для Северного Кавказа. Здесь с самого начала имели вес политические соображения, что было уникально само по себе. Для его жителей предусматривалось «не создание сельских общин, но частных хозяйств». Последнее, как уже было прежде замечено, являлось «наиболее эффективным способом пропаганды» и было рекомендовано Гитлеру армейским руководством. Директивы, принятые для Кавказа, носили компромиссный характер. Было желание привлечь на свою сторону местных жителей, но в то же время существовали аргументы, что плодородные районы Кубани следует использовать так, как это делалось на Украине. В богатых зерновых районах севера Кубанского региона намечалось создать общины вместе с большими частными земельными наделами, которые необходимо было преобразовать затем в товарищества значительно более быстрыми темпами, чем на Украине. В преимущественно пастушеских горных районах было разрешено сразу же создавать личные хозяйства. Хотя официальное решение было принято в декабре 1942 г., незадолго до отступления немецких войск, колхозы были упразднены уже несколько месяцев назад. Горцы Кавказа имели привилегированное положение, им было дано право владения землей. До тех пор пока поголовье скота не восстановится, крупный рогатый скот и лошадей следовало использовать совместно, для этого жители объединялись в группы из 5—10 домашних хозяйств. Эти многообещающие перемены вместе с щедро раздаваемыми обещаниями помогли потушить недовольство населения, а в некоторых случаях вызвали неподдельный энтузиазм. Несмотря на то что оккупация здесь была слишком краткой, чтобы верно оценить ее результаты, полученный опыт говорил в пользу тех, кто выступал за более быстрые и масштабные изменения повсюду.
Vox populi
Многие немецкие чиновники сельскохозяйственных учреждений на местах выступали против поспешной реализации половинчатой реформы февраля 1942 г. Психологическая пропасть между ними и крестьянством продолжала расти, за небольшими исключениями. К 1942 г. их затруднительное положение было признано всеми. Случалось, что от местного ла-фюрера не поступало никаких сообщений в вышестоящие органы на протяжении месяца-двух и больше; ему удавалось посещать каждую общину из многих находившихся под его контролем не чаще, чем один раз за несколько недель. Вечно погруженный в местные проблемы, зависимый от местного переводчика (иногда фольксдойче, иногда советского агента), ла-фюрер был чудаковатым «пионером прогресса» – импровизатором в своей работе, неспособным адаптироваться к окружавшей его враждебной обстановке и решать вопросы, с которыми он раньше никогда не сталкивался. Это был нещадный эксплуататор нищих крестьян, которые, в свою очередь, постоянно обманывали его. К тому же он находился под постоянной угрозой нападения партизан.
Жалобы советских крестьян против подобных представителей немецкой администрации и комендатур были настолько похожими, что заслуживают быть процитированными. Вот что говорилось в записке, переданной немецким властям молодым украинцем: «Тысячи служащих штаба восточной пропаганды используют тысячи тонн бумаги в Берлине и на местах, чтобы объяснить нам в стихах и картинках, как счастлив украинский крестьянин, освободившийся от большевизма и понимающий, какое счастье ожидает его впереди. Германия – это культурная нация, где носят монокли и не утирают нос двумя пальцами. Германия освободитель! Нас, русских варваров, надо учить!»
Вопросами управления и образования украинских крестьян в деревне Сахаровке Ровненского района, округ Бобринец, занимался комендант Шиффер. Вот как действовал этот «учитель» из культурной Германии. «Он ведет паразитическое существование за счет труда других людей. Он то и дело прибегает к плетке. И жертвами его становятся не те, кто не успел вовремя сдернуть с головы шапку, но любой, встретившийся ему на пути. Не считая, сколько птицы и скота он уже забил и вывез, в настоящее время у него имеется 6 лошадей, 2 коровы, 5 свиней, 5 овец, 15 гусей, 8 пчелиных ульев, 3 лисы, 1 куница. Все эта живность была украдена им у крестьян… В среднем 28 крестьян работают на этого барина в дополнение к тем, кто трудится на его участке… Разве это настоящий социализм, настоящая культура? Картинки «нового аграрного порядка» уже больше не заставляют нас смеяться. Если подобное положение быстро не изменить… линия фронта будет приближаться все быстрее. Шифферы решают судьбу войны».
Реальная обстановка сильно различалась по областям; она складывалась в зависимости от прихоти местных немецких чиновников и инициатив крестьян, находившихся под их властью. В некоторых районах немцам удалось распустить колхозы, прежде убедив крестьян держаться «добровольно» вместе и трудиться сообща, «пока не закончится война». В тех местах, где поддерживалось существование общин, крестьяне работали так, как если бы она была разделена на частные участки. Но в то же время, при всех отличиях, чувства симпатии и неприязни были схожи повсюду.
Надежды сменились горьким разочарованием. В отсутствие продуманной аграрной реформы, как сообщала в декабре 1941 г. хозяйственная инспекция Украины, «за последние недели наблюдается некий упадок духа». К этому привели реалии жизни в оккупации. «Существовавшие запасы продовольствия закончились; обязательные поставки скота уже не имели прежнего эффекта. Наступление зимы… работает в том же направлении. Снабжение деревни потребительскими товарами и товарами ежедневного спроса явно недостаточно. У сельского населения не хватает топлива и спичек». Подобные сообщения приходили и из других мест.
О результатах аграрной реформы февраля 1942 г. поступали разные сообщения, но все они свидетельствовали о том, что на смену надежде пришло разочарование. Из тылового района группы армий «Юг» поступали следующие донесения: «Местное население не может понять, почему «всезнающим» немцам требуется столь длительное время на предварительное изучение дела такой исключительной важности. В результате неопределенности ситуации возникло чувство явного недоверия, которое подпитывается к тому же вражеской пропагандой (слухи о якобы готовящейся Сталиным аграрной реформе)… То, что было бы принято как дар летом 1941 г., факт невиданный, теперь подвергается всеобщей и острой критике. Применение директив суживает круг задач аграрного декрета, о которых ранее поставили крестьян в известность… Хотя они не делают никакого секрета из своего желания иметь землю в своей частной собственности; в настоящее время крестьяне трудятся сообща с максимальной отдачей даже в товариществах».
В северных регионах ситуация была схожая. «Декрет об аграрной реформе, подписанный министром Розенбергом, был воспринят в основном сдержанно, поскольку крестьяне считали, что новые общины не сильно отличаются от предыдущих колхозов». Наибольшее недовольство вызывали так и не отмененные трудодни. Другой проблемой была непредсказуемость немецких реквизиций и невозможность рассчитывать на любую часть урожая как «свою собственную». С другой стороны, в тех районах, где продолжился раздел земли, удовлетворенный инстинкт собственника служил, по крайней мере, неким стимулом к добровольному труду. Следует сказать, что община колхозного типа не была воспринята как шаг в улучшении положения крестьянина, в то время как рост наделов хозяйств и особенно образование товариществ с личными участками были встречены с одобрением, несмотря на то что и в данном случае было много нареканий.
На Украине, согласно донесениям экономического штаба «Ост», у населения «община не вызывала теплых чувств, в отличие от товарищества. Причиной этого является сохраняющаяся система трудодней и невозможность в полной мере распорядиться урожаем из-за норм обязательных поставок. Некоторые крестьяне стремятся избежать обязательного вступления в общину; для этого несколько их домовых хозяйств объединяются в одно независимое хозяйство». В северных регионах, где преобладали товарищества и частные земельные владения, «крестьяне работают и в будни, и по выходным, с утра до ночи. Они помогают друг другу лошадьми, являя собой образцовое товарищество. С любовью и заботой ремонтируют дома, чинят амбары и возводят заборы вокруг садов». Шиллер лично неоднократно доносил, что, «несмотря на часто высказываемое опасение, что русский крестьянин уже полностью стал безынициативным, тем не менее он еще не выродился».
Несмотря на то что не все было столь идилличным, результаты явно свидетельствовали, что широкомасштабные меры по разделу земли, домашнего скота и сельскохозяйственного оборудования (даже там, где их продолжали использовать сообща), отмена обязательных трудовых норм и разрешение сельского самоуправления, даже в ограниченной форме, были действенными факторами, привлекавшими крестьянство на сторону немцев. Конечно, в тех районах, где немецкий контроль был минимальным – в отдельно стоявших деревнях далеко от шоссейных и железных дорог, на границах контролируемой партизанами территории или в районах местного самоуправления кубанских казаков и бригады Каминского[59] – колхозная система была полностью упразднена, что положительным образом сказалось на настроении местного населения.
Кнут и пряник
Проводившаяся реформа ухудшила материальное положение крестьянства и привела к падению поддержки немцев среди сельских жителей. Продолжение войны означало ужесточение немецкой политики в отношении крестьян: постоянно повышались квоты на поставку сельскохозяйственной продукции и, что было тяжелее всего, все чаще немцы прибегали к практике принудительной трудовой повинности. Гитлер лично распорядился привлечь к работе в рейхе, в промышленности, на шахтах и в сельском хозяйстве миллионы работоспособных мужчин и женщин с Востока. Новая политика вызвала ожесточение и страх среди крестьянства, а молодежь заставила уйти в ряды партизан, что было для нее единственным средством избежать депортации в Германию. С другой стороны, это резко сокращало количество рабочих рук в деревнях, лишая сельское хозяйство наиболее квалифицированной рабочей силы. Административные органы и различные хозяйственные ведомства не хотели, естественно, падения сельскохозяйственного производства. Однако так и не была решена проблема выделения приоритетов в распределении рабочей силы. К середине зимы 1942/43 г. недостаток рабочих рук на Востоке был настолько острым, что любая трудовая повинность могла нанести непоправимый урон сельскохозяйственному производству. Обсуждая эту проблему с военной администрацией, Розенберг признал наличие «трудностей, которые автоматически появляются при выполнении фундаментальных требований рейха». Все сильнее расходились друг с другом задачи максимально большей поставки рабочей силы в Германию и наиболее эффективного использования рабочей силы на местах.
На практике программа принудительного трудового набора продолжала выполняться, несмотря на протесты администрации и агрономов. Сельское хозяйство Востока и так уже испытывало дефицит рабочей силы, и те крестьяне, что еще оставались, были запуганы и озлоблены продолжавшейся отправкой их собратьев в рейх.
В то же самое время требования экономии продовольствия в Германии принуждали Гитлера «выжимать из Востока» как можно больше ресурсов. Геббельс, начавший смотреть на вещи более реалистично после первого зимнего кризиса, заметил весной 1942 г., что «фюрер сделал все возможное, чтобы избежать урезания пищевого рациона в Германии. Даже сейчас он делает все возможное, чтобы обеспечить большие поставки продовольствия, особенно с Украины». Но затем Геббельс добавил: «Я не разделяю оптимизм фюрера, что нам удастся в обозримом будущем добиться значительных поставок с Украины. У нас нет рабочих рук, надлежащей организации и особенно транспорта…» Однако Гитлер продолжал выдвигать новые планы. Если будет необходимо, он «заберет последнюю корову с Украины, чтобы не позволить своей стране голодать». С возмущением фюрер отмахивался от всех тех, кто призывал не смотреть с излишним оптимизмом на поставки добавочной продукции с Востока. Подобно ему Геринг также утверждал, что «немецкий народ питается явно недостаточно», и придерживался мнения, как и в первые месяцы кампании, что «на каждой оккупированной территории народ объедается, в то время как наши люди голодают. Немецкие чиновники были посланы на Восток, Бог свидетель, не для того, чтобы заботиться о благополучии вверенного им населения, но чтобы получить там максимум возможных ресурсов для выживания немецкого народа». Неудивительно, что постоянно растущие поставки продовольствия с оккупированных восточных территорий в Германию еще больше увеличили пропасть между правителями и подданными и обесценили все положительные стороны аграрного «нового порядка».
Для многих критиков реформы это отчуждение было неизбежным следствием неадекватного немецкого подхода к проблеме советского сельского хозяйства. Провозглашение аграрного декрета не заставило замолчать критиков. В то время как Кох и его подчиненные продолжали саботировать умеренную «реформу», эти критики выступали за более широкие и быстрые преобразования, и не только по причине их целесообразности. Так, профессор Ханс Юрген Серафим утверждал, что «необходимо осуществить передачу земли таким образом, чтобы убедить крестьянство, что Германия действительно желает перемен, и это не останется просто обещанием на будущее».
К концу лета 1943 г. стали видны результаты реформы, и критика ее усилилась. Представители Розенберга при группе армий «Центр» сообщали, что «распоряжения о высоких квотах поставок зерна, картофеля, скота и прочего вызвали у населения беспокойство и, отчасти, явное неудовольствие». Вернувшись из инспекционной поездки по Востоку, Шиллер писал, что «трудолюбивому крестьянину должна быть предоставлена большая свобода», чтобы пробудить у него большую инициативу. Даже высокие квоты поставок не вызовут протеста, если не будет нарушено право справедливой оплаты и крестьянину будет выдаваться все большая часть урожая, побуждая его производить все больше. Имея в виду тактику Коха, Шиллер настаивал на своем: «Лучший заготовитель продукции не тот, который требует больше от крестьян, но тот, кто может получить больше». Бройтигам объяснял разочарование населения на Украине медленным претворением в жизнь аграрной реформы. В письме к Рикке он потребовал более быстрой реорганизации хозяйств в общины, роста частного землевладения и расширения пропаганды реформы, которая ничего не дала, но лила воду на мельницу советской пропаганды.
Ахметели, директор Института Ванзе, снова продолжил критику реформы. После поездки на Украину он представил доклад, в котором содержались обвинения в некомпетентности министерства Розенберга и одновременно был предложен целый ряд будущих реформ. Готтлоб Бергер, которому был передан доклад по каналам СС, с возмущением назвал его «крайне угрожавшим безопасности государства». «Украинцы должны знать, – заметил он, – что мы победители и хозяева. В военное время они должны подчиняться нам. Что будет после войны, их совершенно не касается». Он не был согласен с предложением Ахметели дать право коренным жителям на самоуправление и с удовольствием отправил бы «профессора» на постоянное жительство на Востоке.
Возможно, наиболее настойчивое требование быстрых и политически оправданных перемен исходило от некоторых армейских кругов, и особенно от военной администрации. Как докладывал офицер разведки 2-й полевой армии в конце 1942 г., «…снова и снова все указывает на то, что справедливая, твердая и последовательная реализация аграрной политики – в том числе и раздел земли – единственное средство в нашем распоряжении, способное улучшить материальное положение населения хотя бы в этом одном отношении».
В октябре 1942 г. порядка 40 офицеров Генерального штаба и военной администрации посетили конференцию под председательством полковника фон Альтенштадта в Виннице, на которой обсуждалась немецкая аграрная политика. Было сделано несколько докладов, одним из которых был доклад Шиллера, после чего Клаус фон Штауффенберг, в будущем полковник и участник покушения против Гитлера, взял слово и в своей страстной получасовой, произнесенной экспромтом речи подверг уничтожающей критике немецкую политику. Рейх, восклицал он, сеет ненависть, которая вызреет в следующем поколении. Ключом к победе было привлечь на свою сторону симпатии населения Востока и добиться его поддержки!
Тот же самый дух, хотя и в более сдержанной форме, витал на знаменитой декабрьской конференции представителей армии и министерства оккупированных восточных территорий. Делегат от группы армий «Север» подчеркивал, что квоты поставок слишком высоки и их можно выполнить не более чем на 60–70 процентов. В районе расположения их армейской группировки войска занимаются бесконечными реквизициями; часто в протоколе встречается фраза: «Крестьянин был вынужден отдать свою лошадь, свой скот и даже свою последнюю корову». Именно такие действия санкционировал Гитлер. В протокол конференции была внесена рекомендация, что в случае, «если крестьяне соберут большой урожай, то большую его часть они могут оставить для себя. Проводя аграрную реформу, следует проявлять большее снисхождение к сельскому населению, в противном случае эффект будет абсолютно нулевым».
Этот призыв прозвучал в то время, когда Гитлер приказал военным оставаться вне политики и Розенберг получил приказ не вмешиваться в военные дела. Еще одна попытка перемен сверху была пресечена, но критический настрой остался. Несколько дней спустя фон Альтенштадт снова выступил против применения понятия «унтерменш» в политике и неправильной трактовки понятия «аграрная реформа». Он призвал к быстрым и решительным действиям: «принимая во внимание ситуацию на Востоке, нельзя терять ни минуты».
Несколько недель спустя были приняты новые директивы по сельскому хозяйству. В конце января 1943 г. экономический штаб «Ост» отдал распоряжение за лучшие результаты работы и получение более высоких урожаев «вознаграждать крестьян большим количеством товаров и премиальных». Через краткое время было вновь заявлено, что основная проблема сельскохозяйственного производства – «соответствующее отношение к людям». Согласно директиве штаба, «особое внимание должно быть обращено на справедливое и надлежащее отношение к трудящемуся сельскому населению, и в данном случае не будут лишними применение наказаний или подобные меры». В тот же самый месяц после Сталинградской битвы[60] фельдмаршал Манштейн отдал приказ о дальнейшем развертывании реформы в районе ответственности его группы армий «Юг»[61]. В это же время фельдмаршал фон Клейст принял директивы (с далеко идущими последствиями) об отношении к гражданскому населению. Несмотря на протесты Шиллера и Рикке, по мнению которых он «зашел слишком далеко и был слишком поспешен в своих действиях», Клейст отдал распоряжение о преобразовании еще большего числа общин в товарищества и о дальнейшей раздаче участков в частную собственность. Он заявил: «Квоты поставок продукции сельского хозяйства не должны превышать 80 процентов от ее общего количества, подобного не было и при большевиках… Ни при каких обстоятельствах последняя корова, свинья, овца и тому подобное не должны отбираться у крестьянина».
Аргументы пересекались странным образом. Рикке критиковал Коха за отказ поддержать реформу, потому что опасался, что это неблагоприятно скажется на поставках продовольствия в Германию. В то же время он поддержал Шиллера в его нападках на директиву Клейста, которая была направлена для ознакомления непосредственно самому Гитлеру. Во время кризиса, как он утверждал, никто не может обещать, что у крестьянина не заберут последнюю корову. Теперь уже Рикке, который обвинил Коха в навешивании на украинцев ярлыка «илоты», был заклеймен Клейстом как приверженец «теории илотов».
Все это уже не имело большого значения, и было слишком поздно. Сталинград стал реальностью, а в Берлине была провозглашена тотальная война. В теле нацистского Голиафа появились первые трещины, войска союзных держав готовились к высадке на континент, а гражданское население на Востоке было охвачено недовольством и гневом, и Берлин уже не пользовался той поддержкой, которой ему удалось добиться двумя годами ранее. Постепенно разработчиков аграрной политики охватило чувство пессимизма. В 1942 г. Гитлер обрушил свой гнев на тех, кто вел «пораженческие разговоры» о малом количестве продовольствия, которое можно получить на Востоке. Теперь, в середине 1943 г., берлинская пресса писала о «латентном кризисе» в сельском хозяйстве Украины. Даже Герберт Бакке, опора немецкого экономического эгоцентризма, в конфиденциальной беседе признал, что половина сражения проиграна. Он распространял копии лекции профессора Эмиля Ворманна, эксперта и директора Берлинского института европейских сельскохозяйственных исследований, в качестве документа «особой важности». Его автор утверждал, что «вследствие потери территории и низкого урожая поставки сельскохозяйственной продукции из оккупированной части России будут в текущем году меньше…».
От владения к собственности
По мере все более интенсивной эксплуатации ресурсов Востока не прекращались попытки как-то «успокоить» население. К началу 1943 г. назрел новый кризис и началось обсуждение неких новых уступок, чтобы задобрить крестьянство и получить его поддержку. С того времени, как был опубликован аграрный декрет, некоторые экономисты и политики требовали принятия добавочной льготы: признания за крестьянами права не только пользования земельными наделами в общинах (и их собственными приусадебными участками), но и права частной собственности на них. Противодействие этому было значительным. Гиммлер и Кох наложили на это предложение вето, поскольку создание политически сознательного и имеющего права класса фермеров впоследствии могло помешать немецкому контролю над территорией и созданию немецких поселений. В конце концов, Гитлер решил, что никакое право частного владения не может быть даровано, пока не закончилась война, и он отверг план, переданный ему через ОКХ (Главное командование сухопутных войск) летом 1942 г., о признании права частной собственности.
К 1943 г. положение еще более ухудшилось. Так же как СС к 1944 г. пересмотрели свое представление о политической войне, так и в 1943 г. Геринга, Бакке и даже Гитлера выводили из себя малейшие попытки облегчить материальное положение местного населения. В середине февраля 1943 г. экономический штаб «Ост» и министерство Розенберга подготовили новый декрет. Согласно декрету, бывшим членам колхоза передавалась в постоянное владение земля, которую они обрабатывали в новых товариществах. 24 апреля Розенберг подал фюреру проект декрета, который поддержали ОКВ (Верховное главнокомандование вооруженных сил), ОКХ (Главное командование сухопутных войск) и управление четырехлетнего плана Геринга.
Будучи против предложенного декрета, Кох решил доложить о своей точке зрения Борману и Герингу, но ничего не добился. Личное одобрение Гитлера было получено, и в конце мая 1943 г. Розенберг подписал «Декларацию о введении крестьянской земельной собственности». Вся земля, бывшая прежде в «постоянном пользовании» крестьянина, отныне могла стать его собственностью: «Все, кто трудится на земле, имеют право на ее владение». При раздаче земельных участков особая оговорка была сделана в отношении эвакуированных, беженцев, солдат и военнопленных. Декрет завершало оптимистическое заявление: «Распределение земельной собственности означает признание активного сотрудничества сельского населения в решении задач производства сельскохозяйственной продукции. Это обязывает крестьянство в будущем напрячь все свои силы в деле преобразования сельского хозяйства на оккупированных восточных территориях, чтобы тем самым внести свой вклад в окончательный разгром большевизма».
Несмотря на все символическое значение этой меры, появлялась возможность использовать ее в интересах пропагандистской машины Германии. Однако буквально все, включая немецких чиновников на местах, соглашались с тем, что ее эффект равнялся нулю. Все эти благочестивые призывы и цветистые обещания вряд ли могли убедить селянина, который потерял своего сына, свою скотину и крышу над головой. Окружающая действительность говорила больше, чем всякие декреты и пропаганда. Декларация осталась большей частью на бумаге. Перейти от «обязательных директив» к конкретным делам мешали объединившиеся ее противники в самом рейхе.
Основную вину за саботаж декрета нес Кох. Он заявлял еще до того, как декрет был принят, что он будет способствовать созданию класса украинских землевладельцев, в чем Кох видел угрозу. Теперь он утверждал, что декрет предполагает создание своего рода наследственного крестьянского двора (Erbhof), что был у немецких крестьян и который чужд «илотам» Востока. Кох настаивал на том, что ни один местный житель не должен владеть больше чем одним гектаром земли и принятие декрета в политическом отношении представляло бы угрозу рейху. После нескольких безуспешных попыток повлиять на Коха, тем более что его положение еще больше укрепилось после успешной победы над Розенбергом во время встречи с Гитлером 19 мая, министерство по делам оккупированных восточных территорий и экономический штаб «Ост» приняли до конца июня необходимые директивы. Тем временем Кох продолжил конфронтацию с Розенбергом и Шиллером, а затем совершил поездку по Украине, вновь разразившись истерическими протестами. Он угрожал воспользоваться дарованным ему правом обращения непосредственно к Гитлеру, когда не согласен с Розенбергом. После ряда конференций Кох попытался выйти на фюрера через Бормана и Ламмерса. Он также попытался заручиться поддержкой Гиммлера, чтобы воспользоваться авторитетом СС и помешать принятию декрета.
Рикке, Шиллер, Лейббрандт и работники ведомства Розенберга были вынуждены защищаться от обвинений Коха в «слабости и саботаже» немецких интересов. Рикке повторил, что декларация была нацелена на восстановление веры крестьян в Германию и тем самым на увеличение продукции. Что же касается вопросов создания на Востоке наследственного крестьянского двора и будущего немецких поселений, то «всегда будет существовать возможность после окончания войны освободить необходимую для заселения территорию, приняв законы об экспроприации и о мерах по созданию новых поселений». И на этот раз Коха поддержали немногие. Бормана, как всегда, раздражали экономические вопросы, и он не хотел снова быть посредником в переговорах с Гитлером. За декретом стояла армия и военные экономические агентства. Даже Гиммлер не заступился за Коха, поскольку Бергер, через которого он действовал, добился компромисса, который был выгоден для СС, но не для Коха.
Проходили месяцы в бесплодных спорах и препирательствах. Наконец, когда «все партийные и государственные органы» убедились в необходимости «директив, намеченных к исполнению», Ламмерс написал 24 сентября 1943 г. Коху, что он больше не может беспокоить Гитлера по этому вопросу, так как фюрер в принципе одобрил декрет. Хотя это и могло казаться победой сил, противостоявших Коху, она не имела смысла. Все заинтересованные стороны – экономический штаб «Ост», министерство Розенберга и СС – решили отложить «на неопределенный срок» формальное принятие декрета.
На практике декрет о собственности тихо умер. Экономический штаб «Ост», оценивая ситуацию, писал, что его время прошло. «Тем временем военная ситуация настолько ухудшилась, что время для продвижения директив было упущено… Декрет о собственности из-за отсутствия директив нельзя было сделать объектом пропаганды. Последний остававшийся козырь немецкой аграрной политики – дарение земли безземельным крестьянам – был разыгран впустую. И замалчивание декрета, которому придавали большое значение в связи с министерской поездкой, не могло не оставить чувства неискренности немецких намерений».
Фиаско декрета о собственности говорило о конце немецкой аграрной политики на оккупированном Востоке. То, что последовало затем, было не больше чем отчаянная операция по спасению, превратившаяся в безудержный грабеж. В 1944 г. все еще продолжали составлять планы по преобразованию общин в товарищества; новые и большие «премиальные» должны были выплачивать тем крестьянам, которые перевыполнили квоты поставок; и было организовано несколько частных хозяйств. Здесь и там немецкие чиновники рисковали своей головой, когда посещали деревни, чтобы вручить свидетельство на владение землей, украшенное свастикой, или благодарственное письмо. Однако продвижение советских войск и рост активности партизан все больше сокращали площадь обрабатываемых земель, которые все еще находились под немецким контролем. Немецкие чиновники гибли от мин на дорогах и партизанских пуль, а квоты поставок оставались невыполненными.
На повестке дня было проведение полной эвакуации. Тремя годами ранее Сталин провозгласил тактику «выжженной земли». Теперь пришла его очередь пожинать плоды всеобщей разрухи. Начиная с весны 1943 г. немцы, отступая под натиском Красной армии, вывозили на запад скот, зерно и сельскохозяйственное оборудование. Когда немецкие войска оставляли Донбасс, Гиммлер писал в сентябре 1943 г. своему подчиненному Гансу Прюцману, находившемуся в Киеве: «Генерал пехоты О. Штапф [начальник экономического штаба «Ост»] получил специальное распоряжение относительно Донецкого бассейна. Я предоставляю вам все полномочия в деле сотрудничества с ним… Ни один человек, ни одна голова скота, ни один центнер зерна, ни одна грузовая платформа не должны быть оставлены… Врагу должна достаться полностью опустошенная и разрушенная территория».
Несколько дней спустя, исполняя директиву фюрера, Геринг издал подобный секретный приказ: в районах, которым угрожают наступающие советские войска, «вся сельскохозяйственная продукция, все средства производства и техника предприятий, обслуживающих сельское хозяйство и пищевую промышленность, должны быть эвакуированы… Вся база сельскохозяйственного производства… должна быть разрушена. Население, занятое в сельском хозяйстве и пищевой промышленности, необходимо эвакуировать на Запад…».
В то время как высшее начальство руководящей группы сельского хозяйства в экономическом штабе «Ост» отошло от дел, чтобы описать свою деятельность на Востоке и составить детальный план «будущей оккупации», отступавшая армия уничтожала все вокруг, оставляя после себя полное опустшение. Немецкие чиновники сообщали, что «…поведение немецких солдат было страшным. В противоположность русским, они взламывали амбары, когда фронт был еще далеко. В небывалых количествах они грабили зерно, особенно семенной фонд… Свиньи и птица резались в огромном количестве и забирались с собой. К сожалению, просто невозможно подсчитать, что было конфисковано…».
В последние месяцы оккупации уже не существовало никакой «аграрной политики», царил только хаос, произвол и грабеж.
Остаточная часть урожая
На оккупированной территории (более 1,9 млн кв. км) с населением свыше 75 млн человек немцы систематически эксплуатировали не более чем половину населения в течение довольно длительного времени. На этой территории с преобладавшим сельским населением собирали самые высокие урожаи зерна в Советском Союзе.
С самого начала немецкие чиновники столкнулись с различными трудностями. В первую очередь с нехваткой рабочей силы и сельскохозяйственной техники, часть которой была уничтожена или эвакуирована советскими властями. Недостаток семян для посева и удобрений, отсутствие техники, а также разрушение отлаженной системы сбора урожая и его последующего распределения создавали все новые трудности, так же как и проблема обновления местной и региональной администрации. Немцы предприняли некоторые меры для решения этих проблем, хотя и недостаточные; было важно организовать поставку продукции сельского хозяйства Востока на нужды Германии. Всю эту систему безжалостной эксплуатации хорошо иллюстрирует небольшой пример – так называемая «восточная сельскохозяйственная программа» (Ostackerprogramm). Были предприняты усилия для организации поставок всего самого необходимого, в том числе и оборудования, из рейха с целью помочь решить все вопросы, касавшиеся сельского хозяйства Востока. За три года оккупации на Восток были отправлены 15 тысяч зафрахтованных машин с сельскохозяйственной техникой, оцениваемой в 172 млн марок. В поставки вошли 7 тысяч тракторов, 20 тысяч генераторов, 250 тысяч стальных плугов и 3 млн кос. Также был поставлен для пополнения поголовья племенной скот: несколько тысяч быков, коров, свиней и жеребцов.
Хотя оценка стоимости этого импорта и могла быть преувеличена немецкими аналитиками, он сыграл свою роль в увеличении продукции на оккупированных территориях. Некоторые деятели Германии даже посчитали, что это было «предательством» находившегося в тяжелом положении рейха. Аналитики считали, что на повестке дня должно стоять не возрождение сельского хозяйства Востока, но немедленная и предельно жесткая его эксплуатация. Жизненно важную роль для военной экономики Германии играли несколько культур, в первую очередь зерновые. Несмотря на то что в первоначальных планах предусматривались обширные поставки продукции с восточных территорий в рейх, продолжавшаяся война потребовала сделать особый упор на снабжении войск на фронте. Ввиду обострения в Германии продовольственного кризиса было необходимо выкачивать еще больше ресурсов с оккупированных территорий.
Первоначальные немецкие планы предусматривали собирать от 5 до 10 млн тонн зерна в год. Провал попытки быстро захватить зернопроизводящие области и оккупировать их, не нанеся ущерб их хозяйству, привел к пересмотру планов в сторону их снижения. В первые месяцы процесс сбора урожая был бессистемным и случайным; единственной целью было реквизировать как можно больше. На первый год основной задачей было обеспечить продовольствием армию, отослать его часть в рейх и сохранить семенной материал. Только после выполнения этих требований всего лишь небольшая часть продовольствия оставалась крестьянам для личного потребления. В сущности, был принят принцип тотальных обязательных поставок. Хотя на практике было невозможно собрать весь урожай, само провозглашение этой цели и попытка достичь ее разительно напоминали советскую политику 1918–1920 гг. в области сельского хозяйства [продразверстку], которая привела к катастрофическим последствиям. Отныне квоты произвольно назначались в Берлине без реального учета складывавшейся ситуации. Иногда предварительно намеченные разнарядки неожиданно увеличивались из-за обложения их налогом со стороны местных сельских властей. Опять же немцы не обращали внимания на возможности крестьян выполнить разнарядку, к тому же положение усугублялось тем, что часть населения угонялась в Германию, а советские партизаны часто совершали нападения.
Только осенью 1942 г. экономический штаб «Ост» в Берлине признал аргументы Шиллера, утверждавшего, что система в экономическом и политическом плане действует крайне неудовлетворительно и что «оправдано давать крестьянину его долю при больших урожаях и больших его сборах». Был принят план поэтапных действий, который предусматривал переход от обязательных поставок к налогам в натуральной форме, устанавливаемым заранее [Festumlagen], а также передачу крестьянам остатка урожая. Берлин на практике не сдержал своего обещания, но упорно продолжал повышать квоты и вносить различные уточнения, например, в зависимости от размера урожая и количества рабочей силы. Сложность указаний вела к тому, что на местах власти игнорировали инструкции, которых они не понимали или, наоборот, соглашались, и тогда они выжимали все, что могли, с покорных крестьян.
Для личного крестьянского хозяйства условия обязательных поставок государству не были однозначно хуже или лучше, чем при советской власти. Различия в советских и немецких квотах и практиках были слишком большими, чтобы можно было их легко сравнить. Зная немецкие требования, можно сказать, что едва ли материальное положение крестьянина было лучше, чем прежде. На пике оккупации немцы ввели квоты поставок (за вычетом семенного резерва), составлявшие две трети всего урожая, более высокие, чем советские довоенные. По оценкам, семья из трех человек должна была собрать свыше 800 кг зерна на гектар, чтобы ей могло хватить на питание после выполнения обязательных поставок государству. Квоты на домашний скот и молочные продукты были в какой-то мере необоснованными, будучи большими, чем советские; зачастую их физически невозможно было выполнить. С другой стороны, советские разнарядки были на практике гораздо более эффективными, чем немецкие. В результате крестьяне в районах, захваченных немецкими войсками, часто могли припрятывать больше продуктов, чем до войны, что яснее всего проявилось в 1941–1942 гг. Позднее немецкие команды пытались реквизировать остававшиеся зерновые запасы, но, по всей вероятности, их у крестьян оставалось еще довольно много, в случае если партизаны не забирали себе остаток урожая.
Количество полученного продовольствия, хотя и значительное, явно было меньше того, на что рассчитывали немцы. Некоторые объективные трудности были с течением времени преодолены. Однако обрабатывалось всего три четверти довоенной площади, и средний урожай, вследствие нехватки рабочих рук, техники и искусственных удобрений, оставался ниже довоенного уровня, несмотря на личную инициативу крестьянина и все усилия.
Основная часть продовольствия, которое получала Германия, была предназначена для армий на Востоке. Несколько миллионов солдат потребляли большую часть хлеба, мяса, картофеля и яиц, получаемых с той земли, где они находились и продолжали сражаться. Они получали свыше 4 млн тонн зерна, 2 млн тонн картофеля, около 800 тысяч яиц, свыше 300 тысяч тонн овощей, свыше 400 тысяч тонн мяса. Только небольшая часть продовольствия шла в Германию, чтобы накормить гражданское население. Годовой урожай в Германии достигал около 23 млн тонн (или около 30 млн тонн, принимая во внимание земли Европы, захваченные немцами); объем зерна, поступавший в Германию с Востока, согласно различным статистическим подсчетам, оценивался от 1,2 до 1,8 млн тонн за весь трехгодичный период, или от 400 тысяч до 600 тысяч в год. Сопоставляя все эти цифры, можно сказать, что поставки с Востока были всего лишь небольшой струйкой. Конечно, стоимость такого импорта значительно превышала инвестиции Германии в сельское хозяйство Востока.
Главной задачей немецкой политики в области сельского хозяйства было обеспечение продовольствием армии на Восточном фронте, и она решалась довольно успешно. Однако «успех» представлял собой порочный круг: оккупация кормила армию, которая делала оккупацию возможной, но при этом армия проигрывала войну. Методы, с помощью которых собиралось продовольствие, вызывали противодействие местного населения. Армия была накормлена, но не люди, от чьего имени велась война. Сельскохозяйственная продукция, полученная во второй половине 1941 г., то есть начального периода оккупации, была по объемам значительно ниже того, что могла получить Германия от СССР при соблюдении торговых договоров, подписанных во время заключения советско-германского пакта о ненападении. С начала 1942 г. и до окончания 1943 г. только Юг выполнял намеченные разнарядки по сбору зерна. В 1943–1944 гг. большая часть урожая была потеряна в результате партизанской войны и отступления. Всего лишь один год – 1942–1943 – мог быть назван «нормальным» в производстве сельхозпродукции.
Разрушительные последствия тактики выжженной земли, которая проводилась с обеих сторон, Германии и Советского Союза, как для послевоенного развития советского сельского хозяйства, так и для крестьянства, не требуют комментариев. Однако достижения рейха ни в коей мере не соизмеримы с невиданным напряжением всех его умственных и физических сил и военными усилиями. До прихода немцев и после их ухода во всех районах собирали очень богатые урожаи. Это не было следствием превосходства советских методов хозяйствования или преданности крестьян советскому режиму, но скорее объяснялось условиями, порожденными войной.
Германия вторглась на земли Востока в полном неведении о тех политических и социальных проблемах, которые ей предстояло решать. Чисто экономические вопросы эксплуатации ресурсов новых территорий с неизбежностью должны были вызвать политические последствия. Неспособность немцев пойти навстречу интересам крестьянства и безжалостные реквизиции превратились в фактор политики, символом которой стала «последняя корова», отнятая по приказу Гитлера у советского крестьянина. Организационные проблемы сельского хозяйства в России были в любом случае достаточно сложны. Их стало практически невозможно решить из-за сложившегося отношения оккупационных властей и конфликта интересов немецких государственных деятелей, ставивших различные цели.
Что должно было быть первичным: накормить армию, накормить внутренний фронт, накормить голодавшее городское население на Востоке или накормить местного крестьянина, чтобы он трудился охотнее и давал больше продукции? Что было важнее: добиться максимальных показателей сельскохозяйственного производства или отправить в рейх больше «остарбайтеров»? Следовало ли способствовать будущей германизации, а возможную политическую оппозицию искоренить, прибегнув к жесткому контролю и сохранив колхозы, которые облегчали функции надзора и эксплуатацию? Или, может быть, лучше было бы позволить местному крестьянству реорганизовать и поделить коллективные хозяйства с немецкой помощью, завоевав тем самым его искреннюю поддержку, даже ценой временного падения производства? На все эти вопросы так и не был дан однозначный и окончательный ответ. Вместо этого был ряд компромиссных решений, принятых не по здравом размышлении, а под воздействием чистых эмоций и под давлением властных группировок в немецкой элите.
В организационном отношении наиболее серьезным был вопрос дальнейшей судьбы колхозов. Согласно статистике, около девяти десятых от их общего числа было переименовано в общины. Другие были официально преобразованы в земледельческие товарищества, и лишь очень незначительная часть хозяйств стали частными. В действительности, однако, многие общины вне пределов Украины и прилегающих южных районов России действовали как товарищества, имевшие личные земельные наделы, когда каждый убирал урожай самостоятельно, хотя и существовали известные ограничения со стороны властей. Даже Шиллер, один из творцов немецкой аграрной реформы, который временами был склонен положительно оценивать имевшиеся в этом деле достижения, признавал: «Вполне понятно, что военное положение не позволило сразу же организовать независимые семейные хозяйства. Политические и экономические следствия провала проекта по замене советской формы коллективного хозяйствования какой-либо иной организацией, отвечавшей желаниям людей, обрекли на поражение всю кампанию против Советской России».
Для Советского государства крестьянство продолжало оставаться главным источником проблем. Завоеватели, конечно, могли пойти навстречу некоторым умеренным требованиям крестьян. Даже в условиях немецкой оккупации проявлялся этот антисоветский потенциал наряду с упорным стремлением населения к местному самоуправлению, которое дало бы дорогу личной инициативе и покончило со всеми формами принуждения и террором, присущим колхозной системе. По правде говоря, реакция крестьян на перемены была различной. Большей частью она не отражала характерные особенности того или иного социального слоя советского сельского населения, но была ответом на изменения в немецкой политике. Притом что во всем остальном положение было одинаковым, враждебность местного населения была выражена сильнее там, где отклонение от норм советской колхозной жизни было наименьшим, то есть на Украине и в граничащих с ней южных областях. Наоборот, в областях Центра и Севера, и особенно на Северном Кавказе, немецкая аграрная реформа, значительно продвинувшаяся вперед, была более успешной с экономической и политической точек зрения.
В то время как вначале политические требования населения игнорировались, именно прагматичный подход, выражавшийся в «максимальной эксплуатации», помог впоследствии под давлением крестьянства перейти к политике уступок. Все старания немцев привлечь на свою сторону крестьян и обеспечить себе их поддержку были запоздалыми. Надежды колхозников на новый порядок вскоре улетучились, а партизанская война и ответные немецкие репрессии привели к тому, что точка невозврата была пройдена. Тем не менее в сравнении с проблемами в других областях в сельском хозяйстве были предприняты попытки добиться перемен и провести настоящую реформу. Как вспоминал один чиновник, занимавшийся аграрным вопросом, именно в сельском хозяйстве оккупационные власти в большей степени шли навстречу требованиям населения, чем в иных аспектах своей политики. И дело было не в гуманизме и великодушии новой власти: первичным был личный интерес. В экономическом отношении аграрная реформа принесла хотя бы небольшую, но пользу; если же ее рассматривать как орудие психологической и пропагандистской войны, то эффект ее свелся к нулю вследствие ее постоянного затягивания и появившегося у крестьян ощущения обмана. В ходе реформы не появилась новая система управления, которая могла бы обеспечить эффективный механизм контроля и принуждения (какой существовал при Советах) или поставить на его место политику стимулирования труда.
При проведении изолированной реформы невозможно было избежать ошибок в методологии. Поведение немцев на оккупированных территориях перечеркнуло положительные результаты декрета об аграрной реформе. Нацистская система явно не могла осознать этого факта. Причины сложившегося тяжелого положения были не только в отсутствии единой политической линии, в некомпетентности и нерешительности. Сам план превращения Востока в гигантскую колонию и соответствующий образ действий немецких чиновников обрекали аграрную реформу на провал и способствовали зашоренности государственных деятелей, принимавших важные политические решения, от которой они так и не смогли избавиться. Своими планами и практическими действиями оккупационные власти настроили против себя широкие слои советского общества, которое, поставь перед ним другие цели и применив другие методы воздействия, могло стать их главным союзником.