Военнопленные
Предпосылки нацизма
Три группы советских граждан были объектом пристального внимания Германии: военнопленные, принудительно мобилизованные работники, трудившиеся на рейх, и коллаборационисты, участники военных формирований, сражавшиеся на стороне Германии. Первыми, с кем пришлось иметь дело нацистам, были военнопленные.
Вопрос о дальнейшей судьбе военнопленных, можно сказать, особо не обсуждался. Нацисты рассчитывали на то, что война будет короткой, и потому штаб Розенберга был занят только перспективными проектами. Военные отнеслись к этой проблеме формально и не были готовы решать ее. Было лишь одно исключение из общего правила – «приказ о комиссарах» Гитлера, предписывавший ликвидацию всех советских военных политработников, попавших в плен.
Приказ, отданный еще до войны, делил советских военнопленных на отдельные категории, что зависело от того, в подчинении какой армейской структуры они находились. В зоне боевых действий за пленных отвечало Главное командование сухопутных войск (ОКХ); в тыловой зоне – отдел по делам военнопленных общего управления ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта). Кроме армии за проведение отдельных операций (ликвидация военнопленных и другие акции устрашения) отвечали СС.
Проблема приняла невиданные масштабы особенно в первые месяцы войны на Восточном фронте из-за неожиданно большого числа пленных, попавших в руки немцев. К середине декабря 1941 г. Германия захватила 2 млн 500 тысяч советских пленных. Немецкая армия, упорно продвигавшаяся вперед и зачастую сама недостаточно снабжавшаяся, не обращала должного внимания (а иногда и не могла) на миллионы голодных и оборванных пленных, собранных в импровизированных лагерях, тут и там устроенных в оккупированных областях.
Отчасти из-за непредвиденных обстоятельств отношение к пленным было наплевательским и неподобающим, но в основе его лежало прежде всего представление об «унтерменшах». «Беспощадные и энергичные действия, – заявлял отдел по делам военнопленных, – будут предприняты при малейших признаках сопротивления» со стороны советских пленных. «Радикальное подавление любого сопротивления – активного или пассивного!» – гласил приказ. После начала вторжения в инструкциях командованию тыла говорилось: «Наряду с обязанностью поддерживать престиж и достоинство германской армии каждый немецкий солдат должен сохранять дистанцию в отношениях с советскими военнопленными, принимая во внимание озлобленность и нечеловеческую жестокость русских во время боя… В частности, совершившие побег военнопленные должны расстреливаться без предупреждения».
В подходе к подобным «основным» положениям расхождений не было. Однако вскоре назрели конфликты вокруг двух основных проблем: использование пленных в качестве рабочей силы и проведение национальной политики Германии в отношении пленных.
Показатели отношений: труд и национальность
Согласно инструкциям, принятым еще до вторжения, из взятых в плен солдат противника могли формироваться трудовые роты, но это было делом только «боевых частей, и использовали их для проведения вспомогательных работ (прокладка дорог и строительство мостов, очистка местности и тому подобное)». Не предполагалось «использовать труд пленных в экономике Германии». Этот запрет действовал на протяжении нескольких месяцев. Уже поздней осенью Геринг отдал приказ заменить в зоне боевых действий немецкие строительные батальоны военнопленными, потому что «немецкие квалифицированные рабочие должны трудиться на оружейных заводах. Копка земли и дробление камней не их задача. Для этого имеются русские». Первоначально сам Гитлер запретил использовать русских военнопленных на работах в рейхе. Это решение было явно мотивировано намерением снизить нагрузку на транспорт и, что не менее важно, опасением расового смешения в результате контактов немцев с «унтерменшами».
Прошло всего две недели с начала вторжения, когда представитель общего управления ОКВ сообщил о возможном смягчении запрета. Министерство труда 26 августа выпустило специальную директиву об использовании советских военнопленных в качестве рабочей силы, а уже в начале сентября в армейских инструкциях говорилось об их работе в рейхе. Их труд использовался только в армии, пленные находились под постоянным контролем военных, и они не должны были контактировать с гражданским населением. Однако уже вырисовывались перспективы их возможной занятости и в гражданских отраслях.
Прошло еще два месяца, и все ограничения на работу военнопленных в рейхе были сняты. В соответствии с инструкциями фюрера 31 октября Кейтель отдал приказ о «широкомасштабном» использовании труда советских пленных в немецкой военной промышленности, так как «дефицит рабочих становится все более опасным фактором, способным повлиять на ход войны и на выпуск военной продукции». Несколько дней спустя Геринг высказал свое мнение, выдвинув необычный аргумент; он заявил, что «рабочие России доказали свои способности в деле создания обширной русской индустрии». Были разработаны детальные инструкции по созданию рабочих мест для военнопленных и мерах их охраны. Так, например, пленные, как и прежде, должны были содержаться изолированно в отдельных бараках; меры наказания практически не изменились. «В системе наказаний не предусматривалось иных мер, кроме ограничения рациона и смертной казни». Что касается питания, было сказано, что «русский быстро насыщается, и его легко накормить, так что это никак не скажется на общем объеме наших продовольственных запасов. Его не стоит баловать и приучать к немецкой пище…».
Потребность в рабочей силе была столь велика, что спустя пять месяцев после начала Восточной кампании Берлин признал, что «позиция фюрера в вопросе использования труда военнопленных в промышленности коренным образом изменилась». Совершился резкий поворот, и началась «самая интенсивная эксплуатация русской рабочей силы».
Второй проблемой был национальный вопрос, особенно в контексте положения с военнопленными. До начала вторжения абвер и министерство Розенберга предполагали сделать основной упор в своей деятельности на сотрудничество с нерусскими национальностями СССР. Для этих двух организаций было совершенно логичным решением выделить из общей массы военнопленных представителей нерусских национальностей и относиться к ним более гуманно.
Любопытно наблюдать, как менялась точка зрения немцев в этом вопросе. Немцы неохотно соглашались на использование труда русских в промышленности, опасаясь нелояльности и диверсий с их стороны. Также было довольно распространено мнение, что антинемецкие настроения слабее всего выражены среди нерусских пленных. В этом случае для немцев было бы логичным шагом использовать в качестве рабочей силы в рейхе прежде всего украинцев, белорусов и представителей других национальных меньшинств. Однако использовать русскоговорящих пленных было предпочтительней из практических соображений. Специально подготовленная охрана со знанием языка могла бы более надежно контролировать их. Кроме того, согласно планам Розенберга, украинцы и белорусы могли освобождаться из лагерей, и их не планировалось использовать на работах в рейхе. Наконец, многие ответственные лица выступали по причинам чисто идеологическим против использования «азиатов», то есть жителей Средней Азии, и были даже в большей степени настроены против них, чем против русских. В первых директивах рекомендовалось, что «если будет разрешение на работу в рейхе, то представителей некоторых народов (белорусов, украинцев, латышей, эстонцев, финнов) принимать не следует. Также ни в коем случае не разрешается работать в рейхе военнопленным азиатского происхождения».
Политика сегрегации в отношении военнопленных проводилась согласно директиве от 8 сентября. Был утвержден список национальностей, подлежащих отделению от основной массы пленных. В отдельную группу выделялись «фольксдойче» и все упомянутые выше национальности, а также литовцы, румыны и поляки, которые легко могли вернуться в свои страны, и грузины, к которым было неравнодушно министерство Розенберга. Неевропейские национальности были недостойны отделения от русских. Теория расовой неполноценности еще была в ходу, и азиатские народы были сделаны козлами отпущения.
Решение освободить нерусских пленных при условии, что страны их проживания уже оккупированы немцами, обосновывалось как догматическими, так и практическими соображениями. Нерусские получали более высокий статус, и одновременно армия освобождалась от необходимости решать вопрос содержания большого количества пленных, когда перед ней и так стояло много задач. Оно также облегчало задачу немецких экономических агентств, которые уже начинали жаловаться на нехватку молодых здоровых мужчин для работы в оккупированных областях. Большое число украинцев было освобождено уже в июле; после захвата Киева еще многие пленные получили свободу. Часто немецкие офицеры требовали, чтобы освобождаемого человека опознал кто-либо – знакомый, односельчанин или родственник – и поручился за него. Так, многие женщины «признавали мужьями» отдельных пленных, спасая их от голодной смерти. Немецкая пресса с энтузиазмом сообщала о массовом освобождении попавших в плен бойцов Красной армии. «Многие украинские женщины прошли пешком или приехали на телегах, проделав путь в 200 километров, чтобы найти своих мужей в лагерях для военнопленных… «Адольф Гитлер возвращает вам свободу!» – кричал переводчик заключенным, и в ответ ему неслись радостные восклицания, а пленные размахивали справками об освобождении…»
Выкрикивали пленные слова благодарности или нет, неизвестно, но, несомненно, они были счастливы. Ведь им удалось спастись. Вскоре сотни тысяч освобожденных людей работали на фермах, разбирали развалины взорванных заводов и возрождали предприятия, намеченные немцами для реконструкции.
Несмотря на свою дискриминационную сущность, эта политика действительно помогла большому количеству людей. Однако, когда ее успехи стали явными, от нее отказались. Гражданская администрация и в Украине, и в Белоруссии выступила против освобождения военнопленных. Для Коха была невыносима сама мысль о привилегиях, которые могут получить украинцы, и это чувство усиливало его возмущение действиями военных, согласившихся на это. К тому же в Белоруссии сильно опасались роста партизанского движения, что было вполне обосновано. После конфликта с националистами в Галиции в июле 1941 г. Берлин изменил свое мнение о них и уже не говорил о привилегированном положении украинцев.
Не прошло и четырех месяцев с начала политики «освобождения», как все кардинальным образом изменилось. Уже в ноябре 1941 г. Геринг заявил о новом политическом курсе. «Украинцы не заслуживают особого к себе отношения. Фюрер отдал распоряжение, что впредь им будет отказано в освобождении». Немецкая гражданская администрация возлагала ответственность за действия партизан на советские войска. Это привело к тому, что те военнослужащие, которые были отпущены на свободу несколькими месяцами ранее, должны были быть вновь арестованы. В результате этих бессмысленных действий, как отмечал один белорусский чиновник, «были арестованы всего несколько человек; остальные ушли в лес, и находившееся в зачаточном положении партизанское движение обзавелось опытными военными кадрами».
Действия немцев вновь оказались непоследовательными и противоречивыми. Полный разворот в политике Германии повлек за собой падение ее авторитета в глазах местного населения.
Военнопленные и их хозяева
В то время как в Берлине совещались, а войска сражались, военнопленные умирали. Имеются неопровержимые и многочисленные свидетельства о том, что многие тысячи взятых в плен, по численности целые дивизии, содержались в лагерях под открытым небом. Эпидемии и различные заболевания косили военнопленных. Избиения и издевательства охранников были повседневным явлением. Миллионы людей неделями были лишены пищи и укрытия. Количество потерь значительно колебалось, но почти во всех лагерях зимой 1941/42 г. умерло не меньше 30 процентов; иногда этот показатель достигал 95 процентов.
Несмотря на то что нацистские власти знали о бедственном положении пленных, они изобразили праведное возмущение тем, как с ними обращаются. Геринг предсказывал смерть 20–30 млн русских в год; он рассказывал министру иностранных дел Италии Чиано, что «в лагерях для русских военнопленных, после того как было съедено все, что только можно было съесть, включая подошвы ботинок, началось людоедство и, что еще серьезнее, был съеден немецкий часовой». Нацистская пропаганда делала все возможное, чтобы использовать подобные случаи в качестве еще одного доказательства якобы истинной природы «унтерменшей». Как вспоминал немецкий офицер Ф. Бухардт уже после войны: «Нацистская пропаганда сообщала об ужасных случаях каннибализма… Но она не сказала ни слова о том, как вообще могли произойти подобные инциденты… не осмеливаясь рассказать немецким гражданам о подлинных и более глубоких причинах происходившего». Именно политика немцев в отношении пленных была причиной деградации их личности. Власти с безразличием относились ко всему этому, объясняя собственному народу, что подобное поведение, достойное осуждения, типично для «недочеловеков, которые не могли подняться до уровня человека Запада».
Некоторые немецкие официальные деятели, ответственные за положение военнопленных, сознательно придерживались такого подхода. Зимой 1941/42 г. начальник отдела по делам военнопленных при ОКВ, как было сообщено, отдал приказ об отравлении всех нетрудоспособных военнопленных. В то же самое время ближайший соратник Гиммлера, служивший на Востоке, предлагал в своих письмах с фронта расстрелять половину русских военнопленных, чтобы оставшаяся половина могла получать двойную норму пайков, и тогда они смогли бы «работать по-настоящему эффективно». И когда у СС осенью 1941 г. появилась квота на военнопленных для отправки их в концентрационные лагеря, с этого времени жестокое обращение и казни стали более частым явлением.
В это же самое время предпринимались попытки несколько облегчить положение пленных. Многие офицеры действующей армии игнорировали «приказ о комиссарах». Другие писали откровенные письма домой, в которых взывали к чувству чести немецкого офицерского корпуса. Третьи помогали освобождению пленных, которым было в этом отказано. Существовало только две организации, которые на законных основаниях могли вмешаться в судьбу военнопленных. Это были абвер и министерство Розенберга.
В отличие от Розенберга адмирал Канарис не поддерживал политику, отстаивавшую интересы «меньшинства» в чисто догматическом плане; не было в нем и фанатической ненависти к русским. Когда возник вопрос об отношении к пленным, он послал своего представителя генерала Эрвина фон Лахузена на конференцию, в которой принял участие генерал Герман Рейнеке, глава общего управления Верховного главнокомандования вермахта (которому в абвере дали уничижительное прозвище «маленький Кейтель»), и начальник гестапо Генрих Мюллер. Инструкции, которые дал ему Канарис, характеризовали его взгляды. Это было своеобразное сочетание чувства реализма с чертами гуманизма и способность к самоанализу. Указав на незаконность директивы Верховного главнокомандования вермахта с точки зрения международного права, Лахузен высказал протест против жестокого обращения с пленными, поскольку это сводило на нет немецкую пропаганду, ведущуюся среди солдат Красной армии, и было способно провалить все усилия склонить советские части к дезертирству. Предложения Лахузена были отклонены, и 8 сентября были распространены директивы Кейтеля, в которых была отражена точка зрения Рейнеке и Мюллера. Затем в схватку вступил Канарис. В служебной записке, выдержанной в довольно резком тоне и адресованной Кейтелю, он подтвердил все, что было сказано Лахузеном, и заявил, что, когда освобождают пленного, с ним уже невозможно сотрудничать и использовать его из-за полученного им лагерного опыта. И вместо того чтобы воспользоваться тяжелым внутренним положением в Советском Союзе в своих целях, мы своей нерасчетливой политикой открываем перед советским руководством широкие возможности мобилизации советского народа против Германии. Он добавил, что абвер категорически не согласен с директивой от 8 сентября. Но этот протест и ему подобные были напрасны.
Розенберг, со своей стороны, предложил следовать избирательному подходу. Некоторые чиновники его ведомства приложили все усилия, чтобы улучшить положение, прежде всего нерусских военнопленных, и были довольно последовательны и изобретательны в этом отношении. Частично это объяснялось тем, что появилась необходимость использовать некоторых заключенных для пропагандистской работы и для службы в разведке. Под эгидой министерства оккупированных восточных территорий была создана специальная комиссия для инспекции лагерей, которой удалось облегчить участь хотя бы некоторых групп военнопленных. При неизбежной поляризации мнений Розенберг, выступавший против неоправданных, по его мнению, действий Бормана и Коха, был вынужден принять сторону фракции «гуманистов» и действовать против тех, кто нес ответственность за немецкую политику по отношению к военнопленным, в данном случае Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ). После долгой зимы 1941/42 г., во время которой умерли сотни тысяч пленных[64], Розенберг, поддерживаемый своими помощниками, написал гневное письмо фельдмаршалу Кейтелю, в котором подводил итог трагическим последствиям немецкой политики. Подобный эмоционально окрашенный решительный протест был необычен для Розенберга. Настоятельное требование времени, писал он, перечислив все прошлые нарушения, заключалось в том, что «…обращение с военнопленными должно соответствовать законам гуманизма… Можно без преувеличения сказать, что ошибки в обращении с пленными обусловлены в значительной степени упорным сопротивлением Красной армии, в результате чего погибли тысячи немецких солдат».
Но Кейтель стоял на своем. Если Рейнеке и принял новую директиву, призывавшую к более гуманному обращению с пленными, то эта перемена в отношении к данному вопросу ни в коей мере не была следствием моральных или политических соображений. По его собственным словам, она «была обязана потребности использовать труд советских пленных». Пленный мог трудиться, не переставая быть «унтерменшем». Этот подход разделяла канцелярия Бормана, а Кох продолжал издавать директивы, приказывавшие наказывать всех тех гражданских лиц, вплоть до смертной казни, которые помогают сбежавшим пленным.
СС тем временем продолжали свою деятельность по «решению» расового вопроса. Было само собой разумеющимся делом, что попавших в плен евреев, а также «интеллектуалов» и комиссаров расстреливали на месте. На протяжении почти полугода советские пленные неславянского происхождения, и особенно мусульмане, были объектом той же самой безжалостной политики. Отчасти это происходило из-за того, что согласно концепции «недочеловека» «азиатские» народы размещались в самом низу расовой шкалы, а отчасти это было следствием обыкновенной ошибки. Офицеры СС обычно определяли евреев, подлежавших уничтожению, только на основании того, был ли человек обрезан. А такой обычай принят не только среди евреев, но и мусульман. Кроме того, евреев часто «интуитивно» распознавали по характерным чертам лица. В результате буквально десятки тысяч пленных нееврейского происхождения были ликвидированы летом и осенью 1941 г.
И снова абвер и министерство Розенберга выступили с протестом. Лахузен, в качестве представителя Канариса, особенно осуждал один инцидент, когда несколько сотен крымских татар были убиты как «евреи». Розенберг, верный своим политическим взглядам, заявил по этому поводу резкий протест Кейтелю: «В разных лагерях были расстреляны «азиаты», несмотря на то что именно эти уроженцы азиатских областей – Закавказья и Туркестана – активно выступали против русского гнета и советского населения, имевшего большевистские взгляды…» Почти три года спустя известный кавказский коллаборационист Михаил Кедия представил доклад немецким властям, в котором объяснял причины неудач на Восточном фронте. Он обращал внимание на то, что «имеются примеры того, когда сотни кавказских мусульман, которые согласно требованиям их религии были обрезаны, были расстреляны как евреи. Бывало и так, что достаточно было только быть темноволосым и черноглазым, чтобы тебя приняли за еврея и расстреляли».
Что касается вопроса о спасении пленных евреев, то он еще не обсуждался.
Пешки в политической игре
После первой тяжелой зимы в положении пленных наступило некоторое улучшение. Приток новых военнопленных значительно уменьшился, а из первых лагерных заключенных многие умерли, что частично решило проблему их содержания и питания. Появилось время для организации новых лагерей. Растущая потребность в рабочей силе требовала сохранения жизни пленных. Все же первый год оставил после себя неизгладимый след. Попыток побега все еще было много, они были следствием отношения к пленным лагерного начальства. Конечно, тяжелое положение пленных было главной причиной всеобщего возмущения против захватчиков (на втором месте стояло преследование евреев), даже среди гражданского населения на оккупированной территории.
Обращение нацистов с пленными давало советскому правительству благодатную тему для пропаганды. Уже в ноябре 1941 г. народный комиссар иностранных дел В. Молотов направил союзным и нейтральным державам ноту протеста, осуждавшую действия немецкой стороны по намеренному уничтожению военнопленных, в которой приводились наглядные доказательства этой политики. Берлин оправдывал свои действия тем, что советское правительство не ратифицировало Женевскую конвенцию 1929 г. об обращении с военнопленными и что международные соглашения действенны только тогда, когда они признаются обеими сторонами. Тем самым рейх был свободен обращаться с военнопленными по своему усмотрению. Так, экономический штаб «Ост» наряду с другими организациями в середине сентября получил инструкции: «Мы не связаны международными обязательствами, чтобы гарантировать пропитание пленным большевикам. Их рацион всецело зависит от их трудовых показателей».
Официальная советская точка зрения, что любой солдат, попавший в руки врага, ipso facto является предателем и не заслуживает защиты со стороны государства, внесла свой вклад в уничижительное отношение к пленным в рейхе. Такова была позиция Москвы, когда Международный Красный Крест во время войны зондировал возможности достичь соглашения с державами оси по вопросу военнопленных. Несмотря на неоднократные усилия получить разрешение на инспекционную поездку по лагерям для военнопленных в СССР и обменяться списками пленных солдат, или даже для того, чтобы послать материальную помощь военнопленным в Советском Союзе, всякий раз ответ со стороны советского правительства был негативным.
Если Москва оставалась непреклонной, то такую же позицию занимал и фюрер. Он также отказывался обмениваться списками военнопленных, мотивируя это тем, что в результате такого соглашения немецкие солдаты будут меньше опасаться попасть в плен и рейху придется по умолчанию признать большую смертность среди советских военнопленных. Навязчивое представление Гитлера о «неполноценности населения восточных областей» заставляло его забывать о реальных последствиях его политики.
Характерным свидетельством смещения ценностей был приказ, появившийся в июле 1942 г. Обеспокоенный участившимися случаями побега советских пленных, Гитлер потребовал от Кейтеля, чтобы тот придумал средство для быстрой идентификации беглецов. Несмотря на то что Кейтель понимал всю незаконность своих действий, он представил проект приказа, который требовал: «1) Клеймить советских военнопленных особым невыводимым тавром, 2) которое представляет собой угол в 45 градусов со сторонами в 1 см длиной и острие которого направлено вниз; наносится оно на левую ягодицу на расстоянии шириной в ладонь от заднего прохода…»
Приказ был представлен во время заседания Нюрнбергского трибунала, и не было приведено никаких доказательств, которые могли бы свидетельствовать, что этот приказ не выполнялся и был отменен неделю спустя после его появления. Нельзя сказать, что армейские структуры стремились исполнять его, против его применения возражали многие. Все же приказ поступил в местные центры занятости и полицейские участки на территории оккупированных областей. Только в армии сохранялась неясность относительно его применения. Главное командование сухопутных войск не имело смелости ни исполнить приказ, ни отказаться от его исполнения. Когда в руки Красной армии попала копия приказа после взятия города Сталино, Москва предала его широкой огласке, вызвав крайнее раздражение министерства Геббельса. Последний, готовя опровержение, был немало удивлен, узнав, что такой приказ был действительно отдан, и потому не знал, что на это ответить.
Протест Розенберга, направленный Кейтелю, отражал его точку зрения. В нем говорилось, что варварское обращение с военнопленными будет иметь долговременные последствия: «Германия ведет войну с Советским Союзом из идеологических соображений… Военнопленные должны почувствовать, что национал-социализм здесь и сейчас способен и желает обеспечить им лучшее будущее. К тому времени, когда они смогут вернуться из Германии, они должны проникнуться чувством уважения к нам… и стать пропагандистами дела Германии и национал-социализма».
«До сих пор, – добавляет он сдержанно, – эта цель не достигнута». В то же время Розенберг понимал, что для многих такие цели на будущее имели относительное значение. Уже в преддверии серьезных неудач на фронте он санкционировал создание «комитетов по делам военнопленных», которые совместно с представителями других министерств должны были посещать лагеря для отбора наиболее способных, предпочтительно нерусских, для работы в органах пропаганды, полиции и разведке. Одновременно комитеты требовали от лагерного начальства реального улучшения условий содержания военнопленных. Тот же самый подход начал проявляться и в отношении русских пленных, когда стало ясно, что все идет не так, как планировали нацисты, и что военнопленные, независимо от национальности, представляют столь необходимую рабочую силу.
Розенберг также ясно видел, что все реже красноармейцы дезертируют сознательно. Наряду с другими он старался убедить Кейтеля, что необходимо проводить разграничение между большими массами пленных и небольшими группами дезертиров. Миллионы листовок с призывом перейти на сторону немцев разбрасывались над позициями советских войск. Тексты листовок были довольно примитивными, дезертирам были обещаны «вино и женщины», еда и сигареты. Солдат также убеждали бежать от «еврейских комиссаров». Однако основные причины сокращения числа дезертиров, как считал Розенберг, и он был отчасти прав, заключались в том, что, оказавшись в лагере, «дезертир, так же как и военнопленный, подвергался побоям и голодал. Подобное отношение не только не способствовало намерению бежать, но и вызывало опасение попасть в немецкий плен». В итоге Розенберг обратился к Верховному командованию с просьбой обеспечить сознательным дезертирам привилегированное положение, что было поддержано абвером и армией. Командующий экспедиционным итальянским корпусом на Восточном фронте маршал Джованни Мессе (на Восточном фронте был генералом, в маршалы был произведен в мае 1943 г. в Тунисе в Северной Африке) в своих воспоминаниях упоминал о директиве ОКХ от 1 сентября 1942 г., в которой резко критиковался тот факт, что дезертиры находились в том же тяжелом положении, что и советские военнопленные. А в докладной записке одного «советского старшего офицера», который вел после освобождения пропагандистскую работу, объяснялось, почему количество дезертиров так сильно снизилось. «Многие пленные разочарованы… Их оставляют без всякого пропитания на 18–20 дней, постоянно избивают, охрана открывает огонь всякий раз, когда заключенные не понимают, чего от них требуют… О безнадежном положении военнопленных в лагерях становится известно и среди гражданского населения».
ОКВ никак не реагировало на подобные факты, но заинтересованные ведомства продолжали предпринимать усилия в этом направлении. Только в апреле 1943 г., после окончания 2 февраля Сталинградской битвы, проявилось новое отношение к дезертирам. Был принят новый план в области пропаганды под кодовым названием Silberstreif (в переводе с нем. «Серебряная полоса». Существует примета, что светлая полоска, появляющаяся на горизонте, – признак изменения погоды). Дезертиры были отделены от остальных пленных, условия их существования стали довольно сносными. Но примета не оправдала себя, тучи так и не разошлись. План не имел длительного эффекта.
Трагическая статистика
Судьба военнопленных показательна для эволюции немецкой восточной политики. По мере того как положение на Восточном фронте ухудшалось, менялось и отношение к пленным. Однако в любом случае их рассматривали не как возможных соратников по борьбе, но как рабочую силу для производства военной продукции и «пушечное мясо». Не переставали использовать их и в пропагандистских целях. Широкомасштабный план по привлечению рабочей силы, принятый к лету 1942 г., принес с собой некоторое улучшение в положении военнопленных. Было улучшено, в частности, их питание, чтобы они могли выполнять соответствующий объем работ. Но это был всего лишь временный тактический ход, призванный помочь сражавшемуся рейху. Как указывал Бройтигам, «улучшение в положении пленных нельзя приписать интуитивному политическому решению; речь идет о внезапном осознании, что наш рынок труда срочно нуждается в притоке свежей рабочей силы. Мы являемся свидетелями гротескной ситуации, когда после гибели такого большого количества военнопленных нам вдруг потребовались миллионы рабочих рук».
В этом заключалась вся парадоксальность ситуации. Политика Германии привела к смерти тех людей, в которых она теперь столь остро нуждалась. Новой задачей гаулейтера Заукеля было мобилизовать все имевшиеся в распоряжении трудовые ресурсы и в первую очередь, естественно, обратить внимание на военнопленных. Хотя, как он отмечал, их плохое физическое состояние не позволяло сформировать из них костяк новой армии «остарбайтеров» для работы на военных предприятиях Германии. Розенберг заметил, что из 3,6 млн военнопленных трудоспособных только несколько сотен тысяч.
Тем не менее к июлю 1942 г. свыше 200 тысяч советских пленных, преимущественно обученных рабочих, были отобраны для работы в рейхе специальными агентами, которые объезжали лагеря с одобрения общего управления ОКБ. К весне 1943 г. их число выросло до 368 тысяч (из них 100 тысяч использовались в сельском хозяйстве и 90 тысяч в различных отраслях военной индустрии). Своего пика эта цифра достигла в декабре 1944 г., когда число советских военнопленных, работавших в Германии, превысило 630 тысяч человек. Питание было достаточным для производительной работы.
Было бы ошибочным сделать вывод, что программа мобилизации рабочей силы означала конец репрессивной политики по отношению к пленным. Партийная канцелярия Бормана, общее управление ОКБ и СС продолжали настаивать на жестком обращении с пленными. Общее управление ОКБ в циркуляре, распространенном Борманом, сообщало, что армейские и партийные круги выступали с постоянными жалобами на недостаточные средства наказания заключенных. Предупреждая о необходимости воздерживаться от необоснованной жестокости, директива разрешала применение оружия в случае, если потребуется принудить пленных к послушанию. Спустя несколько месяцев Борман вновь предупредил, что не следует проявлять милосердие к пленным, поскольку они «наши враги», и поэтому к ним должно быть соответствующее отношение. По его настоянию общее управление ОКБ в октябре 1943 г. приняло новую директиву, в которой осуждалось «благородное» отношение к пленным, как противоречившее требованиям тотальной войны. Подчеркивалось, что «среди немецкого населения не найдет понимания столь мягкое отношение к советским военнопленным, в то время как нам известно, немецкие солдаты, попавшие в руки нашего врага, испытывают ужасные страдания… Некоторые слабые натуры, которые пытаются всем объяснить, что при существующем положении вещей необходимо сохранить «друзей» среди военнопленных, являются откровенными пораженцами и должны быть преданы суду по обвинению в подрывной деятельности, направленной против вооруженных сил».
Гиммлер тоже высказался подобным образом в своей известной речи в Позене (Познани), произнесенной 4 октября 1943 г. Говоря о «зверях» и «рабах», он заметил: «У нас в Германии имеются пленные. Они не опасны до тех пор, пока мы подавляем малейшую попытку их неповиновения». Пока рабы покорны, не мешайте им трудиться; бейте их, когда они начинают огрызаться – вот простейший смысл его слов.
Фактически и юридически статус военнопленных ни в чем не изменился. Уже в 1944 г. новые приказы закрепили существовавшее на тот момент неравенство в их положении. Если несоветский военнопленный получал за свой труд 70 пфеннигов в день, то советский только 35 пфеннигов; кроме того, когда производились поощрительные выплаты, советские военнопленные получали только 50 процентов всей суммы. До конца войны с ними плохо обращались, и случаи жестокого обращения имели место и зимой 1944/45 г. В течение последних месяцев войны с приближением Красной армии военнопленных гнали на запад в нечеловеческих условиях, и они гибли тысячами. Но в результате быстрого продвижения войск, как с востока, так и с запада, было освобождено большинство из тех, кто еще находился в немецком плену. Тех, кто оказался на советской стороне или был депортирован в Советский Союз западными союзниками, ожидал новый суд[65].
При ближайшем рассмотрении видно, что подход к военнопленным у армейского начальства не был более гуманным, чем у других немецких официальных органов. На протяжении первых месяцев оккупации военные обращались с советскими пленными самым жестоким образом. Нет никакого сомнения в том, что у армии были свои проблемы. Нехватка продовольствия для собственных солдат сказывалась на снабжении продовольствием военнопленных. Разместить и накормить такое огромное количество пленных представляло бы собой сложную задачу даже в идеальных условиях. Тем не менее вполне можно было бы избежать многих эксцессов. В армии были те, кто ясно отдавал себе отчет в аморальности и безрассудстве проводимой политики. Однако их голоса терялись в шуме нацистской пропаганды о «недочеловеке».
Тактика немцев изменилась, когда они стали руководствоваться принципом целесообразности. В 1942–1943 гг. острота вопроса, что дальше делать с пленными, была снята. Рейх начал использовать их в качестве рабочей силы. При этом важную роль играла борьба нацистов за власть, и после 20 июля 1944 г. СС перевели всех военнопленных под свое начало, а Готтлоб Бергер, кроме прочего, принял на себя обязанности и руководителя службы по делам военнопленных.
Для рейха пленные оставались до конца войны людьми низшей категории. Для советского правительства они были предателями, которых требовалось наказать за то, что они попали в руки врага. Для самих пленных, оказавшихся между молотом и наковальней, это стало тяжелым испытанием. Тем, кому удалось выжить, пришлось выбирать: признать свое моральное поражение и стать орудиями своих господ нацистов; попытаться бежать, рискуя собственной жизнью, или терпеть и дальше тяжелую участь военнопленного, но сохранив при этом свое достоинство. В течение войны, согласно данным статистики, в немецкий плен попали 4 млн 500 тысяч советских солдат. Из них только 1 млн 856 тысяч вышли на свободу. Некоторые из них вернулись домой, другие стали служить в военных формированиях, созданных немцами. Около 2 млн (только военнослужащих) умерли в плену; судьба еще одного миллиона до конца не прояснена[66], большинство из них либо умерли, либо бежали или были уничтожены командами СД. Когда армии союзников вступили на землю Германии, в лагерях оставался только 1 млн выживших.