«Остарбайтеры»
Наем и вербовка
Привлечение к принудительному труду нескольких миллионов советских граждан в качестве «остарбайтеров» («восточных рабочих») в Германии заранее до начала войны не планировалось. Только острая нехватка рабочей силы, проявившаяся во время войны, была причиной пересмотра первоначальных представлений. Рабочих рук на Востоке было много, и они были дешевыми. В случае нужды, решил Гитлер, было безопасней использовать их на трудовом фронте, а не в армии. Фюрер заявил: «Мы никогда не будем создавать русскую армию. Все это чистые фантазии. Было бы гораздо проще, как мне представляется, использовать труд русских в Германии… Если я заполучу русских рабочих, я буду доволен. Тогда я смогу освободить немцев для военной службы».
Программа использования трудовых ресурсов Востока находилась в зачаточной форме, когда вскоре после начала вторжения началось ее исполнение. Сразу же некоторым категориям специалистов была предоставлена возможность добровольно отправиться на работу и для дальнейшей стажировки в Германию. Эта программа первоначально имела относительный успех, так как в победе Германии никто не сомневался, и ее обещаниям еще верили.
Постепенно идея масштабного привлечения русских [Russeneinsatz] для работы в рейхе приобретала все больше сторонников, особенно в управлении четырехлетнего плана и среди представителей частного бизнеса, связанного с ним. В сентябре 1941 г. министр труда обратился в управление с просьбой нанять русских горнорабочих для работы на угольных шахтах и рудниках в немецкой горнорудной промышленности. В основном требовались кадры, которым можно было доверять, такие как украинцы или бывшие граждане стран Прибалтики. По мере роста дефицита трудовых ресурсов росли и аппетиты. В ноябре Геринг выпустил директиву, в которой говорилось о будущем «широком использовании русской рабочей силы в интересах рейха». Во время кульминации зимнего кризиса[67]в январе 1942 г. начался набор рабочих, а 24 февраля стартовала широкомасштабная программа «Остарбайтер» («Восточный рабочий»). С оккупированных восточных территорий в Германию должны были направить: в сельское хозяйство 380 тысяч рабочих, в промышленность – 247 тысяч. Война затягивалась, и «приоритет отдавался потребностям рейха в рабочей силе, а не требованиям местных властей, также испытывавших нехватку рабочих».
Вскоре стало ясным, что потребуется привлечь еще больше рабочих рук и что необходимо создать механизм для успешной реализации намеченных планов. Поэтому 21 марта 1942 г. в управлении четырехлетнего плана была учреждена должность генерального уполномоченного по использованию рабочей силы [Generalbevollmachtiger fiir den Arbeitseinsatz], которую занял Фриц Заукель. Его задачей был набор «всех имевшихся в наличии рабочих, включая иностранцев и военнопленных» для обеспечения Германии рабочей силой и освобождения от работ немцев для прохождения военной службы.
Фриц Заукель не был, строго говоря, одним из ведущих нацистских вождей. Он рано стал сторонником нацизма; в 1927 г. его назначили гаулейтером Тюрингии. Это был суровый и рациональный по складу ума человек; он не обладал особыми достоинствами, чтобы его можно было рекомендовать на должность уполномоченного. Геббельс довольно точно охарактеризовал его: «зануда из зануд». Принимая во внимание их поздние споры, странно, что Розенберг предлагал кандидатуру Заукеля на пост, который получил Кох, – рейхскомиссара Украины. Первоначальная неудача Заукеля занять ведущее положение на Востоке не была следствием нерасположения к нему Гитлера. После его назначения генеральным уполномоченным по использованию рабочей силы (с одобрения Гитлера) он стал младшим партнером в компании крайних экстремистов Бормана и Геринга, но не достиг их уровня.
Несмотря на учреждение должности генерального уполномоченного в целях централизации набора, перемещения, размещения и использования иностранных рабочих, вскоре последовал административный хаос. Количество организаций и новых распоряжений, связанных с программой «Остарбайтер», постоянно росло. Экономические, административные, военные и частные интересы пересекались и сталкивались постоянно. Первоначально не возникало никаких расхождений в вопросах использования рабочей силы, даже применения в случае необходимости силовых методов. Не появлялось протестов ни по соображениям морали, ни по соображениям целесообразности.
Ужасное отношение к работникам и их насильственные депортации сразу же получили огласку на оккупированных территориях и способствовали распространению антинемецких настроений. В основном на основе немецких данных утверждается, что первые трудовые квоты для Украины на 80 процентов были заполнены добровольцами, однако их «погрузили в товарные вагоны без пищи и средств санитарии и отправили в Германию… Когда новость об этом дошла до Украины, у людей пропало желание работать на немцев, и трудоспособные мужчины и женщины начали скрываться в лесах». К лету 1942 г. добровольцев уже больше не было.
В отсутствие добровольцев рабочую силу надо было мобилизовывать насильно. Одной из наиболее поразительных черт программы было полное игнорирование всех чисто человеческих и политических факторов. Перед программой «Остарбайтер» не стояло долговременных целей, и она не имела планов преобразования восточных областей. Единственно, чем руководствовались при ее выполнении, была рациональность. Все интересы нацистской военной машины сосредотачивались на эксплуатации огромного числа мужчин и женщин. Представители Заукеля работали в вакууме, не обращая внимания на последствия их отношения к самим «остарбайтерам», их друзьям и родственникам и к солдатам Красной армии. Более чем на протяжении двух лет, с весны 1942 г. до лета 1944 г., использовались все средства для эксплуатации мужской рабочей силы, в которой испытывало потребность нацистское государство. За исключением последнего года, цели были в основном выполнены. Из 4,6 млн человек, которых требовали промышленность и сельское хозяйство Германии в 1942–1943 гг., из-за границы было привезено 3,5 млн. Из них около 3 млн дали восточные оккупированные области (включая советских пленных и принудительно мобилизованных в Галиции).
В марте 1942 г. в Германии трудилось около 50 тысяч «остарбайтеров». К лету этого же года их число превысило миллион человек[68], и оно продолжало расти, за исключением периода времени больших поражений Германии зимы 1942/43 г. К середине 1943 г. «остарбайтеров» было уже около 2 млн. Для поддержания этого уровня занятости в 1945 г. требовалось в значительной мере возместить потери рабочей силы в результате инвалидности, болезней и побегов военнопленных. В целом почти 2,8 млн гражданских лиц были вывезены из оккупированных областей Советского Союза для работы в рейхе.
Ужесточение дисциплины
Заукель вскоре приступил к решению новой задачи. Четыре дня спустя после своего назначения он послал Розенбергу прошение «использовать все имевшиеся возможности» для мобилизации возможно большего количества людей для отправки на работы в рейх. Выделенные квоты должны были утроиться. Его частые ссылки на «временный» характер принимаемых мер только подчеркивали его узкий, чисто функциональный подход к своей работе. Несколько помпезная, но детально проработанная «Программа привлечения рабочей силы», опубликованная в апреле 1942 г. ко дню рождения Гитлера, содержала два основных пункта, характерных для взглядов автора. Заукель открыто признавался в необходимости использования в работе силовых методов и, не отказываясь от понятия «недочеловека» [Untermensch], предлагал повысить статус немецкого солдата до уровня «сверхчеловека» [Ubermensch]. Заукель говорил об этом подробно в начале 1943 г. на конференции нацистских гаулейтеров. «Беспрецедентная напряженность этой войны заставляет нас, во имя фюрера, провести мобилизацию многих миллионов иностранцев для работы на пределе своих возможностей в экономике Германии в условиях тотальной войны. Наша цель – гарантировать производство оружия для борьбы, которая ведется для сохранения жизни и свободы… В этом оправдание моей деятельности, как национал-социалиста, обязанного заставить представителей других народов работать в духе декретов фюрера».
Говоря конкретнее, Заукель подтвердил существование проблемы, о которой три года спустя в Нюрнберге он говорил в своих показаниях.
«Заукель: Фюрер объяснил мне, что, если в соревновании с врагом по производству новых видов оружия и новых боеприпасов и по достижении нового соотношения сил мы не победим, Советы следующей зимой будут уже у Ла-Манша…
Р. Сереатиус: У вас не было угрызений совести, что эта программа противоречила международному праву?
Заукель: Фюрер обсуждал со мной вопрос столь детально и объяснил необходимость в нем как нечто само собой разумеющееся… что не могло быть недопонимания с моей стороны. Все представители верховной власти, военной и гражданской, понимали это так».
Моральная сторона проблемы, как видно, совсем не беспокоила его. Если, вопреки своему безжалостному характеру, инструкции Заукеля были менее жесткими, чем у СС и Коха, это объяснялось его категорическим императивом «высочайшего уровня исполнения». В своей первой «программе» в апреле 1942 г. Заукель требовал добиваться от «остарбайтера», чтобы тот приносил своей работой «высочайшую пользу» немецкой экономике, не задумываясь о «какой-то там фальшивой сентиментальности». Годом позже Заукель с гордостью сообщал своим соратникам гаулейтерам: «Вы можете быть уверены, что, когда я принимаю распоряжения и издаю директивы, я не руководствуюсь сентиментальными или романтическими чувствами, но только здравым смыслом».
Задача добиться наилучших результатов заставляла поддерживать жизненные условия пленных на минимально терпимом уровне, и предостережение «Никакого сострадания!» должно было уравновешиваться призывом «Никакой жестокости!». Хотя это было чисто лицемерное заявление, имевшее практическую подоплеку. «Даже машина, – говорил Заукель, – работает только тогда, когда я даю ей топливо и масло и обеспечиваю обслуживание. Насколько больше требуется соблюсти условий, если речь идет о человеке, даже если он относится к примитивной расе!» Тем самым было логично обеспечивать существование «остарбайтера» и поддерживать его работоспособность, «не подвергая нас лишениям».
С течением времени политический курс Заукеля, как и все остальные аспекты немецкой «восточной политики», становился все более жестким, заигрывания с рабочими сменяли суровые меры принуждения. Главный распорядитель трудовых ресурсов остался доволен, когда после выполнения им апрельских квот Гитлер в сентябре 1942 г. дал Заукелю еще большие полномочия. Ему было позволено принимать все «меры» в рейхе, как и на оккупированной территории, «в соответствии с его собственными распоряжениями» для обеспечения страны рабочей силой. Он мог обращаться с любыми директивами в военные и гражданские организации. Генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы быстро воспользовался преимуществами своей новой власти, чтобы общаться в более категоричной манере с министерством восточных оккупированных территорий и экономическим штабом «Ост». Когда не удавалось выполнить планы по набору рабочей силы, Заукель подчеркивал, что Гитлер дал разрешение на применение «любых мер принуждения», которые помогут выполнить задачу.
Зима 1942/43 г. тяжело сказалась на немецкой транспортной системе, положение усугубилось поражением под Сталинградом и в Северной Африке. Источников пополнения рабочей силы стало еще меньше, и все больше жителей оккупированных районов уходили к партизанам. Когда приток «остарбайтеров» застыл на мертвой точке (частично это произошло из-за того, что полевые армии предпочитали решать собственные важные проблемы снабжения и замещения рабочей силы), Заукель был вынужден признать, что новые и более высокие разнарядки на мобилизацию дополнительных рабочих рук стало почти невозможно выполнить.
Неспособный реально представить имевшиеся трудности, Гитлер был раздражен действиями военных и штаба Заукеля. После посещения ставки фюрера Геббельс отметил, что он «отчасти потерял доверие к Заукелю. Заукель не может осуществить свою программу на практике». В следующем месяце уже Геббельс едко отозвался о «набитом дураке из Веймара», который «позволяет своим подчиненным, начальникам отделов вербовки рабочей силы, утверждавшим, что они не в состоянии выполнить намеченных квот, вертеть им как вздумается».
Уже была близка тотальная война; Советский Союз имел преимущество на фронте и достаточное количество трудовых ресурсов. На оккупированных немцами территориях на общественные работы были мобилизованы местные жители всех возрастов. При отступлении эвакуировалось все работоспособное население, насколько это было возможно. Многие гражданские лица, проживавшие в районах партизанских действий, были вывезены в Германию в статусе военнопленных. Казалось, что Заукелю и его подчиненным всякий раз, когда они предпринимали какие-либо меры для решения вопроса острой нехватки рабочей силы, приходила черная метка. В апреле 1943 г. Заукель издал еще один манифест для всех немецких организаций, занимавшихся вербовкой рабочих. Однако ничего нового для улучшения обстановки Заукель предложить не мог. Геббельс отметил в своем дневнике: «Этот манифест написан в помпезном, полном всяких излишеств барочном стиле. От него разит на расстоянии, и он сильно раздражает меня. Заукель страдает паранойей… Давно пора подрезать ему крылья». А на следующий день он сделал добавление в дневник: «При более тщательном знакомстве с манифестом Заукеля обнаруживается вся его бессмыслица».
Бремя цепей
Программа «Остарбайтер» оказала глубокое и необратимое влияние на местное население. Многочисленные сообщения с мест свидетельствовали о том, что немецкие власти не отдавали себе отчет, каковы будут политические последствия ее реализации. Мы видим в документах одни и те же объяснения, что неблагоприятная перемена в отношении населения к немецким властям была обусловлена, а зачастую и напрямую зависела от принятой программы. Тайно осуществлявшаяся перлюстрация писем на оккупированных территориях показала, что «население особенно остро реагирует на насильственное отнятие детей у матерей и школьников у семей. Те, кто находится под угрозой отправки в Германию, стараются избежать этого всеми возможными способами…Это ведет к усилению контрмер со стороны немцев, среди которых конфискация зерна и собственности; сожжение домовладений; насильственное содержание населения в одном месте и плохое обращение с задержанными; насильственные аборты беременных женщин».
В ответ на всеобщее возмущение принимались все более жесткие контрмеры, которые, в свою очередь, вызывали еще большую враждебность. Из пересыльного лагеря в Киеве сообщали, что «жители города почти ежедневно являются свидетелями избиений и жестокого обращения с теми, кого вывозят в Германию. Родственникам отъезжавших рабочих не было позволено передать им продовольствие и одежду, а провожавших плачущих женщин отталкивали прикладами».
На людей время от времени проводили облавы на рыночных площадях, в кинотеатрах и церквах. «Большая часть новостей» в письмах с Украины родственникам в Германию «представляет собой жуткие описания» действий немецких властей. «Наказывают кнутом, сжигают дома и даже целые деревни; все это продолжается с октября 1942 г. и делается в отместку за невыполнение разнарядок по мобилизации рабочей силы». Людей, которых везли в товарных составах в Германию, во время пути часто не кормили в течение нескольких дней, содержали в антисанитарных условиях, и с ними жестоко обращалась охрана.
Кроме того, тяжелое впечатление производили инвалиды, отпущенные из Германии на родину. Чего стоил только один вид вернувшихся людей – тяжело больных, покалеченных и истощенных от голода. Можно понять, почему те местные жители, которые ждали отправки в Германию, встречая транспорты с этими людьми, впадали в состояние некоего психоза. Поступали сообщения о случаях членовредительства и самоубийствах, о массовых побегах.
Положение «остарбайтеров» в Германии тоже было крайне тяжелым. Если смертность в их среде была меньшей, чем у военнопленных, то это объяснялось только тем, что немецкие работодатели старались поддерживать на необходимом уровне их работоспособность. Все же материальное обеспечение «остарбайтера» – продовольственные пайки, одежда, медицинская помощь – было неизмеримо худшим в сравнении с положением представителей других оккупированных немцами стран, работавших на немцев. Это привело к тому, что моральное состояние «остарбайтера» начало сказываться на продуктивности производства. Вот что писал о его жизненных условиях немецкий офицер после войны: «Его права выйти из лагеря, получать достойную оплату труда и пропитание были более ограниченными, чем у поляков. Утверждалось, что обычно населению восточных областей присуще довольствоваться малым. Наказание в виде порки было в той или иной степени официально разрешено. За вступление в половую связь с немецкими женщинами грозило вынесение смертного приговора… Помимо этого, существовали другие издевательские правила, например ограничение права пользоваться общественным транспортом, чтобы исключить любой контакт «остарбайтера» с немецким населением».
Все мобилизованные работники на фермах, частных предприятиях и заводах находились под постоянным наблюдением немецкой полиции и СС. Всех бежавших отправляли в концентрационные лагеря или убивали; советские рабочие, попытавшиеся бежать, подвергались «особому обращению» – смертной казни. В декабре 1942 г. вышло распоряжение Гиммлера, шефа полиции безопасности (Зипо) и СД, довольно необычное на первый взгляд, которое начиналось такими словами: «По причинам чисто военным, имеющим большое значение и не требующим дальнейшего обсуждения, рейхсфюрер СС и начальник немецкой полиции отдали 14 декабря 1942 г. приказ, согласно которому не позднее конца января 1943 г. по меньшей мере 35 тысяч трудоспособных работников должны быть переведены в концентрационные лагеря. Приступить к выполнению приказа следует немедленно… Остарбайтеров и других иностранных работников, предпринявших попытку побега или нарушивших условия своего контракта, необходимо как можно быстрее депортировать в ближайший концентрационный лагерь…»
Во всяком случае, СС относились к восточным рабочим с большей жестокостью, чем ведомство генерального уполномоченного по использованию рабочей силы. Назначив сами себя хранителями чистоты нацистской идеологии, чины СС косо смотрели на прибывавших в рейх «унтерменшей». Гиммлер, еще до назначения Заукеля, распорядился о принятии необходимых «мер безопасности» в отношении работников из восточных регионов Европы. Смертной казнью и заключением в лагерь наказывались все виды преступлений, начиная от интимной связи с немками и до подозрения в саботаже. Заукель всегда мог рассчитывать на поддержку СС, когда требовалось принятие «крутых мер» для выполнения его задач. И жадные до власти функционеры СС старались расширить свои прерогативы не только в этой, но и в других областях. В ноябре 1942 г. Гиммлер одержал новую победу, сведя роль министерства юстиции к нулю; была достигнута «договоренность», которая предусматривала: «Рейхсфюрер СС и рейхсминистр юстиции О. Тирак пришли к соглашению, что отныне министерство прекращает обычные судебные разбирательства в отношении поляков и других восточноевропейских народов. Впредь рассмотрение всех этих дел переходит в ведение полиции». Эти «расово неполноценные» восточные европейцы на территории рейха представляли собой «постоянную опасность и, будучи чуждыми по своему расовому происхождению, подлежали юрисдикции иного уголовного кодекса, в отличие от немцев».
Теперь СС получили свободу действий. Беззаконие стало законом; отныне любой «остарбайтер» зависел от произвола людей Гиммлера. В своей речи в Позене (Познани) в октябре 1943 г. Гиммлер показал, что он был не намерен расслабляться. Порассуждав о неполноценности жителей Восточной Европы, он заявил: «Мне совершенно безразлична судьба русских или чехов… Живут ли другие народы в изобилии или умирают от голода. Меня интересует только, насколько нужны они нам в качестве рабов, и больше ничего». Только в 1944 г. отношение СС коренным образом изменилось. Наиболее догматичная и самая могущественная организация Третьего рейха была в то же время и наиболее косной, медленно меняющей свои представления в условиях быстро изменявшейся действительности.
Приверженцы крайних взглядов в Берлине полностью поддерживали политику «жесткой руки» в вопросах привлечения иностранной рабочей силы. Влияние Геринга постепенно ослабевало, однако иногда, как это было на конференции высших руководителей рейха в августе 1942 г., он делал заявления, мало в чем отличавшиеся от речей Гиммлера. Его речам был присущ напыщенный, рассчитанный на внешнее впечатление стиль. «Если кто-то и должен голодать, – заявлял он, – то только не немцы, а совсем другие люди». В его деформированном представлении сочетались воображаемое им «изобилие», в условиях которого живут восточные европейцы, и «голод», который, по его уверениям, угрожал немецкому народу. Положение должно поменяться: «В конце концов, нужно перестать вечно носиться с иностранцами!»
В отличие от Геринга Борман сохранил свою власть. Инструкции по обращению с рабочей силой с Востока, которые он распространил среди гаулейтеров, подчеркивали необходимость сохранения «чистоты» немецкой нации и следования нацистской догме. Он постоянно повторял, что «граждане Германии обязаны строго соблюдать необходимую дистанцию между собой и «остарбайтерами».
Более непосредственную заинтересованность проявлял к программе Кох. По его мнению, обеспечение рейха рабочей силой было одной из двух основных задач его миссии. Поэтому Кох со своим заместителем Паулем Даргелем всячески содействовали Заукелю в деле выполнения намеченных квот. Снова и снова Кох с гордостью публично заявлял о том, какое большое число работников ему удалось мобилизовать и депортировать, говорил о благодарностях, которые он получал из Берлина, и о необходимости продолжать это важное дело. «Я пришел сюда не за тем, чтобы благодушествовать; я пришел за тем, чтобы помочь фюреру. Люди должны работать, работать и еще раз работать…»
В других кругах немецкого общества, однако, использование в рейхе принудительного труда иностранных рабочих вызывало яростные споры. По мере того как появлялись новые свидетельства жестокого обращения, требования перемен звучали все чаще. Никто не подвергал сомнению правомочность определения «восточная рабочая сила». Считалось, что требуемые изменения в подходе к этому вопросу сразу же приведут к положительным результатам в выпуске военной продукции. Второй аргумент, выдвигаемый в пользу перемен, основывался на том, что было необходимо нейтрализовать враждебное отношение советского народа. Публикация в Москве захваченных немецких документов, а также свидетельства бежавших и спасшихся «остарбайтеров» давали советским пропагандистам неопровержимый обличительный материал, который воздействовал на население СССР и влиял на отношение Запада. В дипломатической ноте в апреле 1942 г. Молотов процитировал немецкие директивы о принудительном труде. Берлин, естественно, был обеспокоен возможными последствиями.
«Надо признать, что эта масштабная и основанная на достоверных фактах кампания на радио и в прессе, о которой стало известно и в областях под управлением германской гражданской администрации, привела к значительному росту партизанского движения, и следует ожидать, что в этом году оно будет еще масштабней». Так реагировала на эти события немецкая сторона.
Однако возможности повлиять на дальнейший ход событий были крайне малы. Время от времени вспыхивала полемика и делались заявления о «самоубийственных» последствиях подобного обращения с рабочей силой. Однако они не могли повернуть вспять ход событий. Армия не была ответственной за программу; ее протесты, продиктованные в какой-то мере традициям офицерской чести, большей частью отражали ее практический подход, а не этические соображения. Как обычно, служба генерал-квартирмейстера ОКХ и отдел пропаганды ОКВ ратовали за перемены, о чем свидетельствовали их заявления, наподобие этого: «Особенно губительные последствия имеют безжалостные облавы населения для отправки на работы в Германию; с рабочими-волонтерами в рейхе обращаются несправедливо. Жалобы накапливаются… Предлагаем запретить облавы для набора рабочей силы».
Возражали против подобной политики также на местах. Это касалось группы армий «Юг», действия которой в 1941–1942 гг. не отличались особой дальновидностью и «сентиментальностью» к местному населению. Уже в октябре 1942 г. представитель Розенберга сообщал, что «вопрос отношения к украинским «остарбайтерам» вызывает большую обеспокоенность среди представителей армейских тыловых подразделений группы армий «Б».
Несколько месяцев спустя, когда военное положение стало критическим, южный тыловой сектор, расположенный вблизи фронта под Сталинградом, прекратил поставку рабочей силы, прежде всего из-за тяжелого положения с транспортом. Позднее генерал Э. Фридерици, командовавший здесь тыловым районом группы армий, запретил проводить набор рабочей силы. Это решение, как объяснил несколькими днями позже генерал X. Нагель, диктовалось целесообразностью, а не моральными соображениями. Оно было обязано той точке зрения, что, «если продолжать мобилизацию, возникнет опасность того, что невозможно больше будет обеспечивать требования армии и местной военной экономики. Было также необходимо оставить некоторый резерв трудовых ресурсов в расположении группы армий для возможного строительства укреплений «Восточного вала».
Также в известном приказе Клейста в феврале 1943 г. в группе армий «А» фельдмаршал (с 1 февраля 1943 г.) требовал, чтобы набор «остарбайтеров» осуществлялся только на добровольной основе. Принимая во внимание враждебность, с какой его приказ был встречен представителями хозяйственных кругов в Берлине, не было ничего удивительного в том, что приверженцы крайних взглядов принудили экономический штаб «Ост» совместно выступить против него.
«В ответ на приказ главнокомандующего группой армий «А» впредь проводить набор рабочей силы только на добровольной основе, поскольку жители Крыма и Украины считаются нашими союзниками, отдел труда экономического штаба «Ост» ставит в известность отдел труда хозяйственной инспекции «Юг» и заявляет следующее. В свете нынешней потребности сельского хозяйства Германии и военной промышленности в рабочих руках, значительно большей, чем прежде, и в свете того факта, что русское население на протяжении последних месяцев не проявило ни малейшего желания трудиться на благо Германии и привыкло действовать только на основании приказов, невозможно избежать известных мер принуждения».
Заукель взял быка за рога и отправил 10 марта 1943 г. телеграмму Гитлеру. В ней, в частности, говорилось: «К сожалению, несколько главнокомандующих на Восточном фронте запретили проводить набор мужской и женской рабочей силы на завоеванной нами советской территории. По политическим причинам, как меня информировал Кох. Мой фюрер! Я прошу Вас отдать приказ на отмену предыдущего приказа, чтобы позволить мне выполнять свои обязанности».
На следующий же день Берлин подтвердил, что программа по привлечению рабочей силы продолжает действовать, и военные организации были призваны сотрудничать в ее выполнении. Это было типичным для общего положения дел после Сталинграда: полевые командиры армии уже не могли следовать только своей политике.
«Остарбайтеры» и министерство оккупированных восточных территорий
Набор рабочей силы на оккупированных восточных территориях и то, как с ней обходились в Германии, лишь в малой степени касались министерства, которое и было создано, собственно, для того, чтобы направлять и координировать все действия в отношении народов СССР. Министерство Розенберга не выполнило свою миссию, а его сотрудники не имели политического влияния. Их взгляды, в особенности в национальном вопросе, вынуждали министерство, вопреки его интересам, занимать более «гуманную» позицию, чем у организаций, непосредственно ответственных за программу мобилизации «остарбайтеров». Сотрудники министерства хорошо представляли себе положение в восточных областях, что порождало скептическое отношение к средствам вербовки рабочей силы. Это нашло отражение в комментариях, касавшихся обращения Заукеля к министерству вскоре после его назначения. Петер Клейст (дипломат и журналист, в 1941–1945 гг. работавший в министерстве Розенберга), если можно доверять его воспоминаниям, особенно подчеркивал опасность применения силы и принуждения. Он не протестовал против вербовки как таковой, но просто предупреждал о последствиях применения крайних мер при ее проведении. При соблюдении этого условия план Заукеля, как он утверждал, вполне мог иметь успех.
Принимая во внимание персональный состав нацистской верхушки, министерство оккупированных восточных территорий вскоре потеряло всякую возможность влиять на действия Заукеля. Однако оно заняло принципиальную позицию в национальном вопросе, в котором наиболее явственно выразилось отличие его политических взглядов от взглядов других германских учреждений. Сотрудники министерства выступали против того, чтобы всех жителей восточных областей без разбора относить к «остарбайтерам».
Не существовало проблем с прибалтийскими нациями; даже Геринг и Заукель согласились, что у них должен быть особый статус. Первоначально этим работникам были обещаны «привилегии», а впоследствии в Прибалтике прекратила свою деятельность служба по вербовке «остарбайтеров».
Иным было положение на Украине. Здесь министерство Розенберга впервые решило выделить в отдельную группу украинских военнопленных. Но вскоре они вновь стали частью общей массы пленных, и уже в ноябре 1941 г. Геринг принял решение, что украинские работники «не заслуживают особого обращения». Тем самым министерство Розенберга уже не имело права делить пленных по национальному признаку; оно могло лишь улучшать условия существования одних за счет других.
Постоянная заинтересованность в судьбе (а также в использовании) нерусских национальностей повлияла на решение министерства летом 1942 г. создать новое учреждение. Призванное курировать все «неполитические» аспекты деятельности восточных работников в рейхе, центральное учреждение по вопросам народов Востока [Zentralstelle fur die Volker des Ostens, ZAVO] смогло без особого труда расширить область своей компетенции. Это стало возможным благодаря путанице в должностном подчинении многих ведомств и безразличию уставшей от войны бюрократии. Учреждение работало под эгидой Герхарда фон Менде, специализировавшегося по вопросам национальных меньшинств Советского Союза. Им были организованы инспекторские поездки по трудовым лагерям рейха, и в отдельных случаях удалось добиться от властей облегчения положения пленных.
Когда 30 сентября 1942 г. появился обличительный доклад этого учреждения, Розенберг согласился передать его Заукелю, который ответил, что согласно пожеланиям фюрера именно он имеет исключительные права в этой области. Поэтому деятельность нового органа была во многом неформальной и мало афишируемой.
Тем временем лавина докладных записок нарастала. Бройтигам в своей известной ноте от октября 1942 г. среди перечисленных им злоупотреблений в немецкой восточной политике затронул также вопрос принудительного труда. «Начата настоящая охота на людей. Не обращая внимания ни на состояние здоровья, ни на возраст, людей отправляют в Германию, словно груз. И когда они прибывают, выясняется, что более 100 тысяч из них следует отправить обратно из-за серьезных заболеваний и инвалидности. Не требуется особого труда, чтобы понять, что эти методы, которые применяются только к советским людям, но не к народам таких стран, как Голландия или Норвегия, имеют своим следствием усиление сопротивления со стороны Красной армии».
Данный вопрос снова был поставлен перед Розенбергом на конференции военных командиров в декабре. «Сообщения о плохом обращении с завербованными работниками в Германии, – подчеркнул один из них, – приводят к появлению новых трудностей». Другой заметил, что «экспорт рабочей силы в Германию превысил все мыслимые размеры». Тремя днями позже Розенберг обратился с жалобой к Заукелю; в вежливой, но твердой форме он сумел довести до его сведения свою точку зрения. Несмотря на это, все осталось по-прежнему. Однако он продолжал стремиться к сотрудничеству с представителями программы использования «остарбайтеров». Когда после проявленного Гитлером недовольства министром в июле 1943 г. вопрос о принудительном труде рассматривался на конференции на высшем уровне в его ведомстве, Розенберг мягко поблагодарил Заукеля за его «понимание» и «дружеское отношение». Розенберг понимал, насколько влияет этот вопрос на отношение к немцам населения восточных территорий. Если он со своей стороны был не в состоянии ничего противопоставить проводимой политике, нет также свидетельства того, что он упорно занимался этим вопросом. Розенберг помог устроить сцену, на которой другие, с той или иной степенью логичности и решительности, теперь исполняли свои роли, в то время как он ждал своего часа.
Символы позора
Само понятие «остарбайтер» было показателем официального отношения Германии к основной массе работников как людям второго сорта. Для них была разработана эмблема (Ostabzeichen), которая представляла собой квадрат с надписью Ost и которую нашивали на одежду все рабочие, прибывшие в рейх с оккупированного Востока. В это же время все евреи и узники нацистских концлагерей тоже были вынуждены носить унижающие человеческое достоинство отличительные знаки, что уже само по себе, по мнению самих немцев и жителей восточных территорий, указывало на более низкий общественный статус тех, кто их носил.
Идея введения особых опознавательных знаков для работников восточных территорий была следствием чувства неуверенности в успехе проводимой в отношении «унтерменшей» политики на начальном этапе ее осуществления. Это было время, когда впервые советским гражданам был разрешен переезд в рейх. Страх немцев перед всеми уроженцами Востока был настолько глубок, что возникла настоятельная необходимость в том, чтобы их можно было легко опознать при общении. В интересах безопасности и требований идеологии впервые знаки отличия появились в ноябре 1941 г. согласно директиве Геринга. 20 февраля 1942 г. СС приняли детальные инструкции относительно их употребления. Когда Заукель занял свой пост, он уже вполне мог воспользоваться ими.
Розенберг также считал необходимым введение опознавательных знаков «по причине безопасности». Но, как он вспоминал два года спустя, у него было несколько замечаний: «Министерство восточных территорий приняло решение о необходимости введения особых знаков для представителей трех больших наций Востока – русских, белорусов и украинцев, каждая из которых должна носить свою нарукавную повязку… Предполагается, что раздел восточных территорий должен быть подготовлен с самого начала во всех аспектах».
Однако политические идеи Розенберга не пользовались популярностью. Заукель не видел причины для закрепления национального разделения, и окончательное решение оставалось за СС, отвечавшими за вопросы «безопасности» программ по привлечению рабочей силы. Ответ СС был вполне закономерным – категорическое «нет». Гиммлер в своей директиве о знаках отличия для жителей восточных территорий перевел стрелки на Розенберга. Введение обозначения по национальному признаку могло возродить нежелательный термин «Россия» для рабочих-великороссов, чему был намерен препятствовать сам Розенберг. С другой стороны, сотни тысяч украинцев Галиции из «генерал-губернаторства» работали в Германии без всяких знаков отличия. Гиммлер находил множество причин, чтобы избежать раздела по национальному признаку. В вопросе безопасности гестапо не делило восточное население по степени надежности. Изменения, предложенные Розенбергом, означали для немецкого чиновничества дополнительные сложности в работе и появление большого количества новых директив.
В подходе к «остарбайтерам» возобладал здравый смысл, и администрация вынужденно пошла на отдельные небольшие уступки рабочим. Были введены периодические отпуска, улучшилось питание; отношение к домашней прислуге из «остарбайтеров» стало таким же, как и к немецкой. Вот почему Заукель мог заявить в январе 1944 г.: «Чем лучше я к ним отношусь и предугадываю их реакцию на те или иные действия, тем с большей отдачей они трудятся».
Армии вновь удалось привлечь внимание к вопросу о знаках отличия для солдат из восточных областей зимой 1943/44 г.
Офицеры, наподобие генерала Кёстринга, которые имели дело с «восточными легионами», служившими в германской армии, постоянно утверждали, что дискриминационные эмблемы снижают моральный дух войск и их веру в добрую волю Германии. Наконец пришлось вмешаться Кейтелю. Испытывая постоянную нехватку солдат, он [начальник штаба ОКВ с 1938 по 1945 г.] сообщал Розенбергу, что замены его «восточным легионам» попросту не было. Поэтому было необходимо сделать все возможное, чтобы обеспечить их преданность.
«Не может быть сомнения, – писал Кейтель, – что в отсутствие возможности предложить им политические цели остается только заботиться о благополучии солдата и его родных и гарантировать справедливое к нему отношение, тем самым отдавая должное его исполнительности». Сохранение далее отличительных знаков, по словам Кейтеля, нецелесообразно, и не только по соображениям безопасности. Розенберг передал письмо на рассмотрение Бергеру.
Тем временем министерство пропаганды пошло навстречу тем военным, которые выступали за отмену отличительных знаков. Если сам Геббельс высказался за улучшение положения «остарбайтеров», Тауберт посчитал для себя возможным сделать нечто подобное, особенно после того, как Бройтигам, с которым он находился в постоянном контакте, и отдельные его сотрудники оказали на него давление. В конце 1943 г. Тауберта убедили поддержать Бергера, который недавно начал работать в министерстве Розенберга и был готов продемонстрировать свои «связи» у Гиммлера. Кроме того, начало работы Бергера над этим вопросом совпало с постепенным отходом руководства СС от жесткой восточной политики. В результате Бергер стал донкихотствующим поборником отмены директив о знаках различия для жителей Востока. Польщенный тем, что он находится в центре внимания и является вождем «правого дела», он нашел уместным задать вопрос, можно ли и дальше оправдывать принудительный набор рабочей силы, принимая во внимание ее воздействие на политику и экономику восточных областей. «Отмена принудительного набора, – писал он Заукелю, – будет способствовать, я уверен, в значительной мере умиротворению страны и может быть использована мной в пропаганде». Он обратился за согласием к Гиммлеру и гестапо для выработки нового свода правил. В феврале 1944 г. его ожидал успех, и в конце марта появилась генеральная директива, уравнивавшая в правах «остарбайтеров» с иностранными рабочими других националы ностей в рейхе. Указывая на «рост числа представителей восточных народов, завербованных для службы в армии и СС», Бергер теперь просил согласия Мюллера отменить знаки различия для народностей Кавказа, татар, калмыков и казаков. Основные славянские народности не были упомянуты, хотя они составляли подавляющее большинство «остарбайтеров». Особый упор был сделан на состояние боевого духа неславянских и казачьих формирований, которые составляли костяк «восточных легионов», сражавшихся на стороне немцев.
После того как был одобрен целый ряд новых директив, можно было ожидать дальнейших изменений. Должны были последовать новые инициативы. Улучшение жилищных условий и улучшенное питание, сокращение налоговых вычетов, лучшая организация почтовой службы, лучшая экипировка, воссоединение с ближайшими родственниками – это были наиболее актуальные вопросы, ждущие своего решения. Однако задачи задействования на фронте «восточных легионов» оттеснили на второй план вопрос «остарбайтеров». Железная логика событий привела к более «либеральному» взгляду на использование «восточных легионов» в боевых действиях. В свою очередь, это вызвало также «либерализацию» правил поведения «остарбайтеров». Об этом снова заявил несколько месяцев спустя генерал Кёстринг, уроженец России, глава «добровольческих» формирований вермахта: «Боевой дух солдат восточных легионов подвергается тяжелому испытанию, поскольку их родственников среди «остарбайтеров» продолжают дискриминировать, вплоть до запрещения посещать кинотеатры». Кёстринг подчеркнул, что не собирается брать на себя ответственность за верность этих солдат Германии, пока в их положении не произойдут значительные перемены.
Весной и летом 1944 г., когда были сделаны первые запоздалые шаги по претворению в жизнь масштабных планов «политической войны» (включая, естественно, привлечение к сотрудничеству генерала А. Власова), проблема знаков различия наконец-то была решена. В результате был достигнут компромисс между «либералами» и партией Бормана и Заукеля. Парадоксально, но идея Розенберга была поддержана, когда ставки Розенберга были низки, как никогда. Новые правила, составленные в конце апреля, были введены 1 мая и дополнены 19 июня 1944 г. Однако отказались от названия «Ост», но не от знаков различия. Рассматриваемые как награда за верное исполнение долга, новые знаки национальной принадлежности (Volkstumabzeichen) сменили старую эмблему, и их необходимо было носить постоянно. Символы, считавшиеся ранее одиозными, теперь стали выражением национальной гордости и традиции. Для украинцев это был трезубец; для белорусов – колос с шестеренкой; для русских – взятый власовцами в качестве символа Андреевский крест. «Унтерменшам» было даровано гражданство!
Пропаганда, обращенная к населению восточных областей, полагалась на их забывчивость. «Знаки различия для жителей Востока отменены. Рабочие из восточных областей теперь носят почетные национальные эмблемы. Это является признанием их вклада в общее дело борьбы с большевизмом». Но время, когда этот аргумент мог работать, прошло. Реакция на случившееся или скорее, отсутствие ее удивило немцев. По словам одного наблюдателя, «остарбайтеры» сделали вывод, что введение новых знаков различия было вынужденной мерой и, несмотря на все красивые заявления, не было рассеяно сомнение, что в свете последнего анализа сохраняется статус советских граждан. Они задавали вопрос, почему других рабочих не принуждают носить «национальные знаки различия» и почему кавказцы и представители тюркских наций, которые также были советскими гражданами, исключены из общего списка».
Однако приоритетными для нацистской верхушки стали иные вопросы. В своем разговоре с Гиммлером в сентябре 1944 г. генерал Власов вновь поднял вопрос о знаках различия, чуть ли не ставя его предварительным условием для начала сотрудничества. Отмена знаков различия для жителей восточных областей стала делом принципа, и затягивание решения актуального вопроса было препятствием для начала кампании призыва в РОА (армию Власова). Большинство из тех, кто поддержал его, были «остарбайтерами». Гиммлер обещал помочь, но не сдержал своего слова. Он продолжал настаивать, что знаки различия не могут быть отменены. В конце 1944 г., когда Бергер еще раз попросил своего шефа отказаться от использования эмблем, в ответ было заявлено, что они были необходимы по соображениям безопасности, поскольку на русских, будь то власовцы или кто-то еще, все так же нельзя положиться.
Условиями военного времени можно объяснить, до некоторой степени, суровое обращение с «остарбайтерами». Все же невозможно понять многие отвратительные аспекты отношения к ним, если только не вспомнить о философской концепции «унтерменша». Чувства презрения и страха были слишком глубоко укоренены в людях, чтобы их можно было преодолеть в программе, которая намечала только краткосрочные цели. Когда многие спонсоры поняли ее самоубийственные последствия, время паллиативных решений прошло. Этот, как и другие вопросы немецкой восточной политики, украсила эпитафия, содержавшая здравый вывод: «Слишком мало понимания и слишком поздно».
Что касается результатов программы, их можно назвать успешными. Миллионы людей погибли и тысячи бежали, но миллионы, хотя и выказывали недовольство и протестовали, трудились на Германию. Но в итоге все их труды оказались напрасными, поскольку Германия потерпела поражение. Обращение, которому они подвергались, породило взрывоопасный горючий материал невиданной силы, угрожавший самим творцам этой программы.