Церковь: союзник или противник?
Нацизм и христианство
Несмотря на преследование коммунистами верующих на протяжении жизни целого поколения, религиозный вопрос в Советском Союзе так и оставался нерешенным, когда началась война с Германией. Немцы вполне могли бы воспользоваться тяжелым положением и накопившимися проблемами в области религиозных отношений. Однако нацисты, стараясь хоть как-то примирить долговременные цели с сиюминутными требованиями, не смогли оценить имевшиеся возможности.
Несмотря на расхождения по многим вопросам, Гитлер и Розенберг пришли к единому мнению относительно религиозной политики. Не афишируя свои антихристианские взгляды, нацисты официально восстановили германский языческий культ и воспитывали глубокую преданность партии, фюреру и государству. Розенберг, Борман и Гитлер придерживались крайних взглядов на религию. Розенберг в своем труде «Миф XX века» заявил, что «идея чести – национальной чести – является для нас началом и концом всех наших мыслей и деятельности. Она не признает существование рядом с собой любого подобного ей центра власти, такого как христианская любовь…». Незадолго до нападения на Россию и сам Борман подтвердил свою точку зрения в письме к Розенбергу: «Понятия «национал-социализм» и «христианство» несовместимы… Наша национал-социалистская идеология более возвышенная, чем догматы христианства, которые, в основных своих пунктах, были заимствованы из иудаизма. Только по одному этому мы не нуждаемся в христианстве».
Взгляды Гитлера были настолько же радикальными и оставались такими до самого конца. Христианство было чем-то таким, что евреи «тайно протащили» в западный мир. Фюрер рассказывал своим соратникам, что апостол Павел «использовал учение Христа для мобилизации низов общества, тем самым создав зачатки большевизма. С его [христианства] утверждением пропала прозрачная ясность Античности». Или, говоря более простым языком, «тяжелейшим ударом, который когда-либо был нанесен по гуманизму, было пришествие христианства. Большевизм – незаконное дитя христианства. Оба они – изобретение евреев». Тем не менее Гитлер понимал, что насильственная ликвидация церкви (что пытались сделать еще советские власти) не приведет к успеху. Наоборот, он пытался изолировать ее от политики и исключить губительное влияние «попа» – таким унизительным термином фюрер называл священнослужителей. «Не позволяйте попу заниматься мирскими делами». Гитлер вспоминал: «В юности я нашел решение: «Только динамит!» Только позднее я понял, что это препятствие так легко не уничтожить. Оно должно загнить и отвалиться как гангренозный член».
Таким образом, самым главным было исключить церковь из борьбы за власть и покончить с ее ролью властителя человеческих дум. Вполне логично, что главными врагами нацистов были наднациональные и независимые религиозные конфессии, и прежде всего католическая церковь. Поскольку ее главу было невозможно контролировать, необходимо было нивелировать ее влияние. Другие вероисповедания, такие как лютеранство, преследовались; хотя со всеми ими вскоре должны были покончить, их все еще можно было использовать, насколько это было возможно, в деле распространения взглядов нацизма.
Религиозная политика нацистов на Востоке стояла перед той же самой дилеммой: уничтожить все церкви или использовать их в целях пропаганды. Тактика покровительства церковной деятельности имела явные преимущества в сравнении с советской политикой в отношении церкви. Кроме того, шаги в этом направлении были подготовлены довоенными контактами. Откровенно антихристианские взгляды нацистского руководства не мешали ему использовать русскую эмигрантскую церковь в своих целях. Среди множества различных юрисдикций, на которые разделилась православная церковь вне России, нацисты выбрали наиболее реакционную и обеспечили себе ее поддержку. Немецкая поддержка сыграла свою роль. 22 июня 1941 г. ведущий деятель РПЦЗ митрополит Берлинский Серафим (Ляде) обратился с воззванием к «верным сынам России» присоединиться к «крестовому походу» под командованием «великого вождя немецкого народа, поднявшего карающий меч против врагов Господа». Какова бы ни была позиция рядовых членов зарубежной церкви, ее епископат выступил на стороне немцев.
Использовать или подавлять?
Пафос Розенберга был одновременно антикатолическим и антирусским. В своих интуитивных попытках создать систему сдержек и противовесов, несмотря на враждебное отношение к любым деноминациям, он поддерживал те из них, которые разделяли антирусские и антикатолические чувства. Он понял, как необходимо действовать, когда внимательно рассмотрел сложившуюся обстановку в Белоруссии и особенно на Украине. Украина была расколота в вероисповедном отношении: восточные ее области были православными, а западная часть, Галиция, была униатской. Более того, политический сепаратизм на Восточной Украине привел в конце Первой мировой войны к зарождению движения за национальную церковь, независимую от Московского патриархата. Были предприняты попытки организации Белорусской национальной церкви, но не столь активные. В то же время проявились традиционные разногласия в западных областях Белоруссии – между православием и католицизмом.
Розенберг прекрасно знал об этих конфликтах, хотя они еще и не проявились в должной степени в 1941 г. «Церковные проблемы на Востоке, – писал он в апреле, – самые разные, и требуется внимательное рассмотрение положения церкви в прошлом и настоящем, а возможно, и в будущем». «Меры в области церковной политики, – писал он будущему рейхскомиссару, – должны быть различны в каждом отдельно взятом рейхскомиссариате».
В заметках Розенберга нашло отражение его представление о двух остриях религиозного меча на Востоке – антирусском и антикатолическом. Католицизм и русское православие должны были остаться в первоначальных границах своего распространения, что и ранее. «Православная церковь, – писал он, – была сильным связующим элементом Российской империи». Поскольку Розенберг хотел разрушить эту империю, русское православие должно было попасть под запрет вне территории проживания великороссов. Кроме того, он потребовал, чтобы, например, на Украине во всех приходах говорили на украинском языке и чтобы священники были украинцами, таким образом облегчив разрыв с московской церковью. Для Розенберга был также важен выбор политики в отношении католицизма, он с беспокойством говорил о «значительной сети учебных центров для украинцев в Ватикане, чья цель – оказывать влияние на украинцев на родине, как только представлялась подходящая возможность, в прокатолическом духе». Поэтому Розенберг запретил въезд на оккупированную территорию украинцам и русским, прошедшим подготовку в Ватикане.
Несмотря на то что Розенберг на время оставил свой жесткий антихристианский подход, по крайней мере в тактических целях, он посчитал делом принципа и политической мудрости строго разделить функции церкви и государства на восточных оккупированных территориях. Смысл его приказов оккупационным властям был, по сути, следующим: «Ни возрождать церковь… ни продолжать большевистскую политику искоренения религиозной жизни». Министерство Розенберга перестало следовать практическим соображениям и начало проводить политику «невмешательства». Терпимое отношение к церкви предполагало, что она все еще сохраняет антибольшевистский потенциал. Казалось мудрым решением разрешить деятельность национальной православной деноминации, потому что она поддерживала политически наиболее приемлемые религиозные группы.
Берлин ясно заявил, что политика религиозной терпимости основывается на трех условиях: 1) лояльность церкви к оккупационной власти; 2) невмешательство церкви в политику; 3) существование церкви на нерусских территориях в статусе автокефальной.
Внутренний конфликт между тремя условиями так и остался нерешенным. В частности, продолжала существовать дилемма: «деполитизировать» восточную церковь или сделать ее инструментом немецкого влияния. Первую точку зрения поддерживали приверженцы концепции «унтерменша»; вторая соответствовала взглядам Розенберга и министерства пропаганды. Последнее подчеркивало большой пропагандистский потенциал такой «прирученной» церкви и возражало против того, чтобы она существовала на обочине политической жизни. «Религиозная пропаганда должна вестись, чтобы заручиться поддержкой церкви, однако мы не должны отождествлять себя с церковью, поступая так же». Главы обоих ведомств в 1942 г. заявляли, что «должны быть использованы все религиозные мифы и средства церковной пропаганды», такие лозунги, как «Гитлер против Сталина» или «Бог против Дьявола».
Борман, с другой стороны, придерживался мнения, что «не было никакого церковного вопроса». Он отрицал его политическое значение и смотрел на религию как «средство подрывной деятельности» славян. М. Борман и Р. Гейдрих, начальник РСХА (Главного управления имперской безопасности), были против использования церквей на оккупированных восточных территориях для целей пропаганды. Действия армии и абвера в первые недели оккупации, когда в нарушение распоряжений они санкционировали на Востоке деятельность эмигрантских священников – православных, униатов и католиков, вызвали неприкрытое возмущение Бормана и Гейдриха. Розенберг выразил свое согласие в данном вопросе, запретив посещение оккупированных территорий всем миссионерам извне.
Несмотря на имевшие место расхождения во взглядах между представителями этих двух групп, никаких конфликтных ситуаций не возникало, поскольку немецкое руководство было занято более злободневными проблемами на начальном этапе кампании. В результате, когда оно нашло время более подробно рассмотреть сложившееся положение на оккупированных территориях, оно уже стало свершившимся фактом в результате действий местного населения и попустительства этому со стороны командования немецкой армии.
Полученные инструкции предписывали «не препятствовать, но и не способствовать» развитию религиозной жизни, однако отношение военной администрации к церкви было обычно благосклонным. Во многих небольших городах, а особенно в сельской местности, религиозные чувства были достаточно сильны. Хотя молодое поколение мало интересовали вопросы веры, значительное количество местных жителей выступали за открытие церквей и возобновление богослужений. Торжественное повторное открытие кафедральных соборов в Минске и Смоленске, поддержанное армейским командованием, широко освещалось в прессе; и во многих районах произошел постепенный, но решительный поворот «от принципа благожелательной терпимости к принципу поддержки». Часто командование воинских частей и комендатуры помогали возвращать церковные здания и собственность, обеспечивали поставку строительных материалов и топливо для церковных приходов.
Подобное позитивное отношение чиновников и военных объяснялось тем, что, поддерживая церковь, они рассчитывали на проявление более дружественных чувств со стороны местного населения. Несмотря на ограниченность своих полномочий, церковь могла сыграть примиряющую роль. Год спустя высшие военные власти в Северном и Центральном районах жаловались, что, несмотря на то что «отношение церкви к немцам самое положительное, этот фактор используется в недостаточной степени». В конце войны фельдмаршал М. фон Вейхс вспоминал: «Ни одно событие не могло так помочь немецкой пропаганде, как первая религиозная служба, проведенная в церкви, [ранее] закрытой и оскверненной коммунистами. Она сразу же влияла в лучшую сторону на местные нравы и готовность больше жертвовать на церковь. Однако Берлин полностью проигнорировал данный факт и отдал приказ вскоре после начала кампании в России запретить солдатам участвовать в восстановлении церквей и участие в службах военных чинов (в украинских зданиях)».
Фельдмаршал явно не знал, что заставило власти отдать подобное распоряжение. Во время первых недель кампании против СССР СС крайне раздражала помощь, которую оказывали капелланы немецкой армии местным церквам. После повторного открытия смоленского кафедрального собора Гейдрих заявил, что не в интересах рейха способствовать возрождению религии на восточных территориях, и обратил на эту проблему внимание Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ) и министерства Розенберга. По соглашению с Розенбергом ОКВ отныне запретило армейским капелланам участвовать в религиозной жизни гражданского населения. Русский комитет в министерстве иностранных дел сразу же заявил протест, в основном по настоянию В. Гросскопфа, но без всякого результата. Политические деятели давали указание армейским чинам.
Гитлер и декрет о терпимости
В предвоенное время Розенберг носился с помпезной идеей о провозглашении Германией «восточным массам» политики терпимости в делах веры. В процессе предварительной подготовки плана идея много раз пересматривалась, и в окончательной версии были опущены все отсылки к «декрету о терпимости, дававшему право на создание конфессиональных организаций, но без государственной поддержки». Целый год прошел в дискуссиях между сторонниками «нейтрализации» и «атомизации» церкви, то есть между теми, кто предлагал предоставить церковь самой себе в известных рамках, и теми, кто был намерен ее использовать в своих целях. Бройтигам с сожалением писал впоследствии: «После переговоров, тянувшихся много месяцев, было решено, насколько это было возможно, замолчать вопрос религиозной свободы. Таким образом, пропагандистский эффект был утрачен». Розенберг закончил работу над проектом к началу 1942 г. и передал его фюреру во время деловой встречи с ним 15 февраля. Интересно, но Розенберг предполагал ограничить его действие только рейхскомиссариатом «Остланд». Для применения его на Украине требовалась дальнейшая его проработка, потому что было опасно в политическом отношении разрешать существование там одной центральной церкви.
Вмешательство Бормана предотвратило дальнейшее рассмотрение этого вопроса в министерстве оккупированных восточных территорий. Когда Розенберг подготовил то, что он считал законченным декретом, его различные критики заставили сильно сократить текст. Осталось только подтверждение права на свободу вероисповедания и создания религиозной организации. Однако Борман в безапелляционном тоне попросил Розенберга сделать различные дополнения по тем пунктам, где, по его мнению, оставались недоговоренности. В следующий раз Розенберг отправился к Гитлеру для окончательного решения вопроса, в то время как Борман сидел рядом.
Отношение самого Гитлера к документу постоянно менялось. В августе 1941 г. он заметил по поводу высокой посещаемости деревенских церквей на Украине, что «не видит в этом вреда», пока службу ведут сами жители, а не «русские священники», которые используют церковь «как базу для панславянской деятельности». Однако несколькими днями позже фюрер высказал мнение, что необходимо, насколько возможно, воспрепятствовать всем жителям восточных территорий «вернуться к христианству… так как это даст им возможность самоорганизации». Это было основной заботой Гитлера – не дать церковным общинам наладить взаимоотношения друг с другом, предотвратить появление любых организаций – общественных, политических или религиозных, которые могли бы стать ядром оппозиционного движения. Железная логика обстоятельств направляла политику фюрера. «В каждой деревне должны быть свои правила организации общин. Необходимо противодействовать на большей части русской территории формированию церквей с единым уставом – унитарной церкви. Это в наших интересах, чтобы в каждой деревне была своя секта, которая по-своему поклоняется Богу».
Эта концептуальная идея обсуждалась 8 мая 1942 г. на конференции с участием Бормана и Розенберга. Еще одной характерной чертой взглядов Гитлера на восточную церковь было его явное опасение того, как это будет воспринято в Германии. Приняв в целом проект декрета о терпимости Розенберга, Гитлер принял решение, что подобные декреты не должны приниматься в Берлине: это дело подчиненных Розенберга на местах. Вернувшись с конференции, Розенберг вспоминал, что «в итоге было решено, что вопрос будет рассматриваться не с правовой точки зрения, но рейхскомиссарами, которые, исходя из признания принципа свободы вероисповедания, примут соответствующие распоряжения для ее осуществления». Не должно было делаться никаких публичных заявлений, к религиозной деятельности следовало относиться с негласной терпимостью. Отсутствие гласности сводило на нет весь возможный пропагандистский эффект от этого декрета на Востоке, но все же Гитлер и Борман были довольны таким решением. Никому не приходило в голову задуматься над тем, что толерантное отношение к религии в России возможно и в Германии, что могло бы привести к отмене антицерковной политики в стране.
Получив одобрение Гитлера, Розенберг мог теперь использовать «восточные церкви» в своих политических целях. Он отдавал себе отчет, что необходимо соблюдать бдительность и не позволять различным религиозным организациям проводить свою собственную политику. Было запрещено создавать общецерковные организации выше уровня генерального округа. В частности, РПЦ подлежала количественному сокращению. Несмотря на имевшиеся трудности, в частности из-за непопулярности среди верующих самой идеи, началось создание автокефальной церкви в Белоруссии явно антирусской направленности. Также и на Украине была оказана поддержка движению по формированию своей автокефальной церкви, враждебной Москве, хотя рейх и воздержался от официального ее признания как организации, поддерживаемой на государственном уровне.
Кох издал декрет о терпимости в рейхскомиссариате «Украина» 1 июня, а Лозе в «Остланде» 19 июня 1942 г. В последующие два года центр тяжести церковного вопроса сместился из Берлина на оккупированный Восток.
Церкви Украины
Кох полностью поддержал решение религиозного вопроса Берлином в двух его основных аспектах: «деполитизации» и «атомизации» восточных церквей. Еще до майского решения 1942 г. он провозгласил: «Религия частное дело человека. Каждый сам покрывает издержки своей деятельности. Поэтому на содержание священников должны идти добровольные пожертвования людей, которые нанимают их для церковного служения». Таким образом, на церкви не шли деньги из бюджета, и у администрации не было перед ними обязанностей. С другой стороны, Кох не делал попыток искоренить религию. Пока церковные иерархи не выходили за рамки округа и не приобретали большое влияние, он соглашался «отдать украинцам обе их церкви». Полностью следуя политике «разделяй и властвуй» Гитлера, Кох подавлял все попытки к объединению автономной и автокефальной церквей в единую украинскую церковь. В отличие от Розенберга, негласно поддерживавшего автокефальную церковь, но не признававшего ее, Кох был более последователен, следуя пожеланиям Гитлера и провоцируя разделение между церквями на Украине.
В Советской Украине существовали три основные православные организации: Русская православная церковь, украинская автономная церковь и украинская автокефальная церковь. Первая, продолжавшая признавать митрополита (а затем патриарха) Московского в качестве главы всей православной церкви, имела самую сильную поддержку в крупных городах, таких как Киев и Харьков. Тот факт, что церковная иерархия в Москве призывала к активной поддержке советского режима в войне, делал положение ее последователей на оккупированных Германией территориях достаточно сложным. На практике патриаршая церковь как институт исчезла [на оккупированных территориях], и большинство ее священства поддержали более умеренную из двух украинских церквей – автономную, которую возглавил архиепископ Алексий (Громадский).
Так называемая украинская автокефальная церковь (сокращенно УАПЦ) образовалась в годы Гражданской войны. Ее возникновение было частью общей борьбы за разрыв всех связей с Москвой и Петроградом. Под влиянием украинских националистов на Украине была создана собственная церковная юрисдикция. Была провозглашена автокефалия Украинской православной церкви, которая не признала московского первоиерарха своей главой и ввела в богослужение украинский язык. Запрещенная на Советской Украине после прихода к власти большевиков, украинская автокефальная православная церковь продолжала существовать на Западной Украине в составе Польши. Вовлеченная в бесконечные канонические диспуты, автокефальная церковь в то же время стала оплотом яростного национализма.
Немецкая оккупация, казалось, дала возможность ее священникам возобновить свою деятельность на территории Советской Украины в союзе с галицийскими националистами и при поддержке некоторых немецких организаций. УАПЦ возглавлял с 1932 г. архиепископ Поликарп (Сикорский) с благословения митрополита Варшавского Дионисия (Валединского). Во время советской оккупации Западной Украины (1939) Поликарп признал Московский патриархат, но в 1941 г., оказавшись на территории, оккупированной немецкими войсками вне его юрисдикции, получил от митрополита Дионисия титул «Временный администратор православной автокефальной церкви на освобожденных землях Украины». В результате предпринятых им усилий в феврале в Пинске был созван собор, который избрал его в предстоятели украинской автокефальной церкви. В течение этого года его последователи взяли под свое управление многие вновь открывшиеся приходы, на различные кафедры на Восточной Украине были посвящены и поставлены двенадцать новых епископов.
Наряду с Поликарпом ведущей фигурой в автокефальной церкви стал Иларион (Огиенко), филолог и ученый, рукоположенный в епископа Холмского в 1940 г. Установив доверительные отношения с абвером и Розенбергом, он начал подготовку священников в июле 1941 г. для важной миссии, которая должна была отправиться на Восточную Украину для пропаганды автокефалии. В течение года его последователи возглавили значительное число церквей, которые действовали, как многие считали, весьма самоуверенно.
Тем временем обрела силы церковь-соперница – Украинская автономная православная церковь. Во многом обновленная, она тем не менее сохранила связь с Московским патриархатом. Эта церковь, среди сторонников которой были умеренные деятели, предпочла встать на путь «федерализма» и постепенных реформ. Ее глава Алексий (Громадский), получив признание Русской православной церкви во время советской оккупации, был арестован немецкими властями в 1941 г., но вскоре освобожден. Объединив свои усилия с епископом Пантелеймоном (Рудыком), которого Москва послала православным епископом во Львов, где он остался при отступлении советских войск, архиепископ Алексий с августа 1941 г. принимал усилия по учреждению автономной церкви. В декабре состоялся собор, на котором он был поставлен митрополитом. Вначале крайние националисты скорее со скептицизмом, чем с враждебностью, смотрели на его деятельность. Только с наступлением 1942 г. между ними произошел окончательный разрыв.
Были предприняты попытки добиться соглашения между иерархами Алексием и Поликарпом с целью объединить их усилия. Сделать этого не удалось по ряду причин. Как «правое крыло» священства автономной церкви, выступавшее против сепаратизма, возражало против любой «сделки» с автокефалистами, так и националисты-экстремисты вместе с отдельными их церковными соратниками выступали против любого соглашения с «москвофильской» автономной церковью. Личные споры между лидерами двух фракций накладывались на канонические и политические различия. Вдобавок комитет по делам религий при рейхскомиссаре Кохе был заинтересован в сохранении существовавшего разделения между церквями и срывал все попытки сближения между ними. Когда, несмотря на все трудности, было достигнуто предварительное соглашение между двумя главами церквей в октябре 1942 г. на встрече в Почаевской лавре, в дело вмешалась немецкая администрация, чтобы предотвратить заключение союза. Последующая попытка, предпринятая в начале 1943 г., также провалилась из-за немецкого вето.
Когда все попытки наладить сотрудничество провалились, борьба между фракциями возобновилась с прежней силой. 7 мая 1943 г. митрополит Алексий был убит. Обстоятельства его смерти так и не были прояснены, выдвигались различные версии. Алексия сменил епископ Пантелеймон, который был заклятым врагом Поликарпа и Илариона. Эта враждебность была, несомненно, одной из причин, почему Кох дал разрешение на его продвижение. Рейхскомиссару удалось не позволить церквям объединиться. Пропасть между ними стала непреодолимой.
Следует заметить, что отношение армии к делам не сильно отличалось от отношения Коха или Розенберга, расхождения между которыми в этой области были несущественными. Степень поддержки каждой украинской церкви в районах, подконтрольных военной администрации, различалась от комендатуры к комендатуре. К церквям отношение было крайне утилитарным; они служили средством передачи немецких директив и лозунгов. Главным для немцев было не дать им объединиться; автономная церковь представляла опасность, как исповедующая панславизм, в то время как автокефальная церковь была откровенно сепаратистской, чтобы ее можно было поддерживать.
Церковь в Белоруссии
Ситуация в Белоруссии отличалась от украинской несколькими важными аспектами. В Западной Белоруссии было сильнее влияние католицизма; и поскольку белорусский национализм был слаб, в республике господствовала Русская православная церковь. Оба этих фактора не нравились Розенбергу и Кубе; было принято решение сформировать новое белорусское движение за автокефалию, чтобы нивелировать католическое и «московское» влияние. Церковь намечалось использовать в качестве инструмента продвижения политических целей Германии; считалось, что она не сможет стать автономной и антинемецкой благодаря поддержке местного населения. Вместо того чтобы создавать небольшие конкурирующие друг с другом церковные организации, Кубе принял решение о создании Белорусской автокефальной православной национальной церкви, как ему и советовали коллаборационисты-националисты.
«Автокефальное» движение было слабо укоренено на национальной почве Белоруссии, и поэтому во главе ее требовалось поставить человека далекого от национальной идеи. Митрополит Пантелеймон (Рожновский), рожденный в 1867 г., был епископом Двинским и Полоцким перед началом Первой мировой войны. Он находился на польской территории и в 1939 г., когда вернулись советские войска, был сделан экзархом Западной Белоруссии. Его выбрали возглавить автокефальную церковь из-за уважения к нему и высокого положения в церкви, хотя белорусские националисты резко возражали против этого. Митрополит Варшавский Дионисий послал в Минск архимандрита (впоследствии епископа) Филофея (Нарко), а тем временем некоторые последовательные сепаратисты, действовавшие в Минске, начали интриговать против владыки Пантелеймона, который стремился затянуть официальное провозглашение автокефалии как по каноническим, так и политическим причинам.
После активных интриг в марте 1942 г. в Минске состоялся собор, который образовал пять епископий, чьи границы совпадали с немецким административным делением. Как правило, церковный отдел администрации Кубе диктовал необходимые решения церковному совету. Наконец, когда митрополит Пантелеймон отказался назначить на смоленскую кафедру вновь избранного епископа (который находился в юрисдикции минских церковных властей), немецкая администрация 1 июня 1942 г. сместила митрополита и выслала в отдаленный монастырь за границами генерального комиссариата. По сути это означало триумф националистов. Епископ Филофей, ставший новым администратором Белорусской автокефальной церкви, был по своим взглядам ближе к сепаратистам, но все же он был человеком церкви и не мог нарушить каноны в угоду политикам. Не имея права провозгласить автокефалию, он сопротивлялся оказываемому на него давлению со стороны сепаратистов и немцев. Когда оставшиеся епископы с Филофеем во главе созвали в августе 1942 г. новый собор, генеральный комиссариат «категорически» запретил его проведение без предварительного немецкого согласия, значительно ограничивавшего власть церкви как в территориальном отношении, так и в повседневном управлении, и воспрепятствовал приезду митрополита Пантелеймона (которого пригласили епископы), чтобы принять участие в заседаниях.
С течением времени возмущение немецким вмешательством росло, и не только среди рядового священства, но даже в автокефальной иерархии. Только в середине 1943 г., когда отношения с церковью зашли в тупик, политика администрации Кубе несколько смягчилась. Митрополиту Пантелеймону было позволено вернуться в Минск. Началась последовательная реорганизация церковных структур. Все же автокефалия не была провозглашена официально, даже если церковь и называли автокефальной. Кроме того, многие священники на местах, хотя и признавали иерархию, никогда не поддерживали ее «реформы». Не пользовалось поддержкой и движение за автокефалию. Что характерно, те же самые чиновники в подчинении Кубе, которые постоянно вмешивались в деятельность Минской митрополии, также не имели желания публично высказаться в поддержку автокефальной церкви. В 1944 г., накануне оставления немцами Минска, официальный представитель министерства Розенберга охарактеризовал ситуацию следующим образом: «Является фактом, что подавляющее большинство белорусских православных священников русские по духу. Процесс создания белорусской иерархии, обладающей национальным самосознанием, встречается с большими трудностями. Успех его возможен только в том случае, если Германия проявит инициативу в религиозной области. В настоящее время это противоречит политическим директивам момента…»
Представляется более чем сомнительным, что активные действия могли что-либо изменить. Дилемма была порождена противоречивым характером немецкой церковной политики на оккупированных восточных территориях. В Белоруссии эксперимент с установлением автокефалии провалился, что стало еще одним негативным фактором в цепи тяжелых событий, что изменили отношение к немцам.
Русская православная церковь на Востоке
РПЦ с новой силой продолжила свою проповедь на оккупированных территориях. Поскольку ее иерархия не была признана на Украине, а в Белоруссии со Смоленском существовала своя Белорусская автокефальная церковь, юрисдикция РПЦ распространялась на северные области России.
В отношении вождей Германии к церкви была своя логика. На Украине, где местная церковь могла бы обрести силу, ее искусственно поддерживали в состоянии разделения. В Белоруссии, где сепаратистские настроения были слабы, была учреждена одна антирусская церковь, которая вносила в общество элемент разобщенности и не представляла собой политической угрозы. В странах Прибалтики деятельность РПЦ была разрешена, так как большинство населения было неправославным и нерусским. Следует заметить, что к стороннику русского православия относились с нетерпимостью и в Великороссии (где он мог бы стать символом политического движения), и в Украине и Белоруссии (где он мог сорвать немецкие усилия по внедрению «антимосковского» сепаратизма). Однако в Прибалтике он был политически не опасен, у него практически был статус эмигранта, и он играл роль своего рода противовеса контролируемой Советами Русской православной церкви и отчасти национальному лютеранскому движению в Эстонии и Латвии.
Отдельные епископы православной церкви в Прибалтике приветствовали наступавших немцев. Среди них был митрополит Сергий (Воскресенский), выдающийся деятель русской церкви, который в 1940 г. был послан из Москвы в Ригу возглавить православных в Прибалтийских республиках. Уже 11 июля 1941 г., как утверждает немецкая сторона, он был готов обратиться с призывом ко всем верующим России принять участие в борьбе с коммунизмом. При немецкой поддержке митрополит Сергий в течение следующего года смог упрочить свое положение.
В августе 1942 г. в Риге состоялось совещание православных епископов, которое направило приветственное послание Гитлеру. В сентябре Москва осудила это сборище и призвала его участников объяснить, верно ли полученное сообщение о том, что они возносили молитвы «к Всемогущему Господу даровать быструю и окончательную победу германскому оружию». В следующем месяце продолжился обмен посланиями через линию фронта, на этот раз митрополит Сергий отвечал из Риги митрополиту Московскому. Воздавая хвалу немцам за проявленную ими религиозную терпимость на оккупированных территориях (и сделав при этом некоторые антисемитские замечания), он занял твердую позицию по этому вопросу.
На словах, казалось, митрополит Сергий поддерживал дело немцев. Когда они вернули ему новгородские церковно-служебные книги и иконы, он выразил свою глубокую благодарность и еще раз помолился за победу легионов Гитлера. Но такая внешняя покорность могла быть обманчивой, и немцы знали об этом. Ведь он был прежде всего заинтересован в укреплении своей церкви и своего положения. В то же самое время начиная с конца 1942 г. в его проповедях все чаще стали появляться слова о «страдающей русской душе» и русских «национальных ценностях», что резко противоречило понятию «унтерменш» и антирусской направленности немецкой политики. Пугающая развязка была почти неизбежна. 29 апреля 1944 г. митрополит Сергий был убит. В официальном церковном сообщении в Риге почему-то не был назван виновник этого злодеяния, но говорилось, что митрополит «пал жертвой своей преданности церкви и безграничной любви к Родине». Один русский журналист, который хорошо знал Сергия, утверждал, что на него донес немцам его персональный враг и что митрополит был убит патрулем СД, когда ехал в машине близ Вильнюса[71].
Вероисповедная политика
На религиозный вопрос повлияло общее изменение в «восточной политике» нацистов к концу войны. Был сделан упор на ведение психологической войны, использование «туземного» персонала. Отдел по церковным делам министерства оккупированных восточных территорий в 1943–1944 гг. выступал в поддержку церквей (при условии их «сотрудничества») по чисто политическим причинам. На эти действия подвигли отчасти поиск новых подходов и решений в момент кризиса в рейхе и отчасти советская церковная политика. В попытке мобилизовать патриотические чувства и духовные силы народов СССР Москва еще в самом начале войны прекратила любую антирелигиозную пропаганду. Митрополиты выступили в поддержку Сталина как «богоданного вождя» в борьбе против немцев; вновь открывшиеся церкви стали центрами советской патриотической пропаганды. Наконец 4 сентября 1943 г. Сталин принял архиереев Русской православной церкви. Был восстановлен синод и избран новый патриарх. Москва широко оповестила об этом событии, противопоставив ему сообщения о тех жестокостях, что совершали немцы в отношении верующих, и осквернении церквей на оккупированной территории. Советские священнослужители торжественно заявили, что «каждый, повинный в предательстве общецерковного дела и дезертирстве, то есть переходе на сторону фашизма, будучи врагом Божьего распятия, будет лишен причастия; и если это будет епископ или священник, то он будет извержен из сана. Аминь».
Подобные заявления требовали реакции от немцев и сотрудничавших с ними священников. И Берлин и Москва старались представить себя защитниками веры (так же как обе стороны выставляли себя защитниками крестьянства и национальных меньшинств). Своими действиями Советы способствовали победе тех представителей нацизма, которые выступали за использование церкви в политике, над теми, кто предпочитал не обращать внимания на церковь до тех пор, пока она стояла вне политики. В ответ на Московский собор в октябре 1943 г. в Вене состоялась встреча восьми русских православных епископов, включая митрополита Берлинского Серафима. Неделю спустя после ее завершения, когда немецкая пресса коротко сообщила о принятой ею резолюции, митрополит Рижский Сергий весьма определенно выразил свое неудовольствие. Он рассматривал митрополита Серафима и карловацкую церковь как известных реакционеров, которые потеряли всякую связь с тем, что происходит в Советском Союзе, и могут только безвольно следовать политике антисоветизма. В наибольшей степени он возражал против тесного и открытого союза между монархистами-эмигрантами и нацистами. Он писал, что «большевики изобразят это так, как будто епископы в эмиграции являются всего лишь инструментами германской политики». Владыка Сергий считал пропагандистским маневром возведение митрополита Московского в патриархи, что только показывало слабость Советов: «Это был знак банкротства большевизма, отступая, он вынужден был даже принять существование Бога и церковь». Признание немцами в тактических целях православной церкви также было знаком слабости и поражения.
Подобная венской встрече русских епископов, по инициативе Готтберга в Минске весной 1944 г. состоялась встреча священства Белорусской автокефальной церкви в ответ на обращение Московского патриархата. Во время отступления с территории Восточной Украины немецких войск украинская автокефальная церковь нашла прибежище в Генерал-губернаторстве Польша; ее губернатор Ганс Франк разрешил церкви провести съезд в Варшаве и даже передал через своих помощников приветственный адрес вождям УАПЦ.
Все эти действия говорили о решительном повороте в немецкой политике при участии руководства СС и СД, которые из тактических соображений скрывали теперь свои антирелигиозные взгляды. В июне 1944 г. Бергер писал Розенбергу: «Мы должны установить тесные отношения с церковью, чтобы использовать ее в наших целях. Поскольку православие чуждо Германии, можно не опасаться нежелательных последствий здесь в стране [такие опасения были ранее в 1942 г. у Бормана и Розенберга]. Мы должны поощрять объединение украинских церквей, так как это будет вести к деполитизации религии, в то время как теперь конфликтующие группы используют религиозный конфликт в качестве прикрытия. Религия per se (сама по себе) умиротворяющий фактор».
С согласия Бергера СД и министерство Розенберга начали вести переговоры с оставшимися ведущими православными деятелями. Владыка Пантелеймон, который был основным препятствием на пути заключения союза с сепаратистами, был переведен из Киева в Ригу на место убитого митрополита Сергия. Тем самым стало возможным созвать единый Украинский православный синод. За немцами оставалось право вето, на что согласились иерархи Иларион (Огиенко) и Мстислав (Скрипник). По словам немецкого репортера, «нерелигиозное прошлое Илариона и Мстислава (один был политиком, а другой лингвистом) объясняли отсутствие у них религиозного фанатизма и желание учитывать политические факторы». Церковь должна была стать пропагандистским инструментом рейха.
В политике нацистов по отношению к церкви можно обнаружить больше логики, чем в других направлениях «восточной политики». Согласно ее основному принципу «разделяй и властвуй» возможные разделения между местными верующими нужно было еще больше поощрять и углублять; там, где их не существовало, необходимо было вносить некий элемент раздора. Патриарха Московского и всея Руси Сергия (Страгородского) признавали и вне пределов Великороссии; и потому немцы одобрили программу объединения двух украинских национальных церквей только после того, как они покинули свою родину. Всему причиной был страх, что церковь станет точкой сбора народных сил в борьбе против немецкого хозяина.
Парадокс немецкой церковной политики заключался в том, что она уделяла внимание возрождению религиозной жизни на местном уровне, не замечая конфликты и противоречия, существовавшие в церковной верхушке. Как писал один аналитик, исследовавший религиозные устремления народа, «контролируя церковную жизнь, немцы не препятствовали развитию народного движения в низах, но игнорировали все происходившее в верхах». Перемещенные лица, которые жили в условиях немецкой оккупации, в большинстве своем свидетельствовали о том, что единственное улучшение в их жизни в сравнении с довоенным советским периодом произошло в религиозной области. Это было следствием не распоряжений сверху, но политики терпимости, которой придерживались немцы (особенно в районах с военной администрацией) на местах.
Возрождение церкви произошло не только благодаря глубокой религиозной вере народа, но вследствие ее уникального статуса единственного выжившего общественного института, сохранявшего нейтралитет при советской власти и пользовавшегося частичной автономией при немцах. В напряженных, часто недостаточно аргументированных поисках третьего, не советского и не немецкого пути церковь, вне зависимости от деноминации, была обречена стать точкой сбора лояльных власти масс. Несмотря на длительные и ожесточенные ее преследования советским режимом, она сохранила свое влияние, хотя, конечно, в первую очередь среди старшего поколения и сельских жителей.
Так же как немцы не нашли общего языка с интеллигенцией и рабочими в городах, в равной степени они не смогли извлечь для себя пользу из религиозного чувства крестьянства. В то время как на местах люди были искренне благодарны за проявленную религиозную терпимость, непоследовательность политики нацистов и общие негативные впечатления от их деятельности перечеркнули всё то положительное впечатление, что было достигнуто открытием церквей. Берлин, в отличие от Москвы, еще раз упустил представившуюся ему «естественную» возможность. Вместо этого он колебался между решением забить или оседлать «религиозную лошадь», как выразился один нацистский функционер, на которую он хотел, но не осмелился, сделать ставку.