Политическая деятельность
Глава 23Действующие лица и их кредо
Фатальный просчет
Если эксплуатация восточных ресурсов и рабочей силы не вызывала у нацистов ни малейших сомнений, то политическое и военное использование советского населения на стороне немцев резко противоречило нацистской идеологии и доокку-пационным планам. Руководство тем, что должно быть известно как политическая война; обращение к советскому населению с четкой политической программой или обещаниями на будущее; организация политического центра, будь то русское правительство в изгнании или плеяда комитетов по освобождению; даже вооружение масс Untermenschen – представителей «низшей расы» для борьбы со своими бывшими хозяевами под знаменами освободительного движения – все это изначально считалось запретным с точки зрения идеологии, политически опасным, а в военном отношении излишним.
Сам Гитлер исключал любую программу политических побуждений. Завоевав Россию, размышлял он, население можно предоставить самому себе – «при условии, что мы им управляем. В случае революции нам нужно просто сбросить несколько бомб на неугодный город, и вопрос будет улажен». Это предполагало, что никакого ослабления немецкого правления не могло быть. «Дорога к самоуправлению ведет к независимости, – декларировал фюрер. – Для того чтобы сохранить свое господство над народом на территориях, завоеванных нами восточнее рейха, мы должны стараться всеми силами удовлетворить любое стремление к индивидуальной свободе, которое они могут изъявить, тем самым лишив их любой формы государственной организации, и, следовательно, держать их на как можно более низком культурном уровне».
Дело не в том, что Гитлер не был осведомлен о проблемах психологической войны. Позже он по-новому сформулировал свою точку зрения: «…управление народом завоеванных регионов – это, я бы сказал, конечно, психологическая проблема. Нельзя править одной только силой. Разумеется, сила имеет решающее значение, но не менее важно иметь то психологическое нечто, что необходимо дрессировщику животных, чтобы быть господином своего зверя. Они должны быть убеждены, что мы являемся победителями…»
В этих рамках Гитлер не возражал против использования пропаганды на оккупированных территориях, особенно тогда, когда она была направлена против отступающей Красной армии; но фюрер не соглашался на ведение политической войны, поскольку это означало компрометацию его целей и методов, направленных на прямое завоевание и колонизацию.
Только позже встал вопрос о «завоевании» населения в желаемых регионах при помощи удовлетворения его чаяний. Он был выдвинут на передний план под влиянием эмпирических доказательств, собранных пропагандистами; подкреплен столь же прагматичным подходом некоторых руководителей военной администрации и офицеров разведки; форсировался практически спонтанным формированием местных вспомогательных подразделений для немецких вооруженных сил и усугублялся запутанной и яростной борьбой в политической войне, в эпицентре которой находился генерал Андрей Власов.
Первоначальная точка зрения отлично характеризовалась ограничениями, наложенными на немецкую пропаганду. Когда еще в середине августа 1941 г. доклад отдела пропаганды ОКВ настоятельно призывал «ради завоевания доверия населения избегать применения силы, жестокостей, грабежей и обмана», генерал Йодль [начштаба оперативного руководства ОКВ] гневно написал на полях: «Это опасные признаки презренного гуманизма». «Завоевание доверия населения» еще не являлось общепризнанной целью. Цена этой политики в плане пропагандистской деятельности была очевидна. По словам одного аналитика, «любое упоминание о будущей судьбе территории СССР или ее населения, любая ссылка на национальность, этнические меньшинства или самоуправление оставались однозначно и строго запрещенными. Это лишало немецкую психологическую войну самого эффективного оружия против нарастающей волны русской патриотической пропаганды, которая стала заменять коммунистические лозунги в конце июля 1941 г… Немцы могли противопоставить [этой пропагандистской кампании] только запретительные аргументы, поскольку им запрещались псевдопатриотические темы, которые помогли им использовать в собственных интересах национальные чувства во время Французской и, в меньшей степени, Норвежской кампаний. Немцы игнорировали существование национализма до такой степени, что даже запретили использовать в своей пропаганде слово «русский».
Наиболее близким подходом с целью привлечения симпатий населения были расплывчатые намеки на «свободу от большевизма». Уже в ноябре 1941 г. всей пропаганде, направленной на оккупированные территории СССР, было приказано придерживаться формулы: «Ваша судьба зависит от вашего отношения и вашей работы. Пока идет война, о будущем ничего нельзя сказать. Решение придет позже и будет зависеть от вашего отношения».
Пренебрежение политическим и военным потенциалом «низшей расы» стало симбиозом доктрины и практики. В принципе школа мысли Бормана была глубоко враждебна любому проекту, удостаивающему Ostmensch – «жителя Востока» «признанием» в качестве солдата, не говоря уже о союзнике. Экономические мотивы, в свою очередь, побудили группу Геринга – Бакке[72] рассматривать Восток как объект эксплуатации и игнорировать любые мысли о политической реабилитации. Доминирующим предположением обеих групп на первом этапе войны было то, что победа неизбежна. Йозеф Геббельс оказался, пожалуй, первым среди всех нацистских лидеров, осознавшим провал немецких целей: когда в первые «три месяца» не удалось победить Советский Союз, он продиктовал меморандум из 27 страниц (который, к сожалению, не сохранился); эксперты, которым его показали, считали, что «провозглашение этого плана Гитлером позволит заручиться полной поддержкой всего русского народа». Притом что это было преувеличением, один из помощников Геббельса тем не менее признал, что «мы наверняка никогда не выиграем кампанию или не завоюем жителей Востока без политической программы». А несколько месяцев спустя сам Геббельс добавил: «…Мы были слишком сильно зациклены на скоротечной кампании и видели победу так близко перед своими глазам, что не считали необходимым беспокоиться о психологических вопросах подобного рода. То, что мы упустили тогда, нам придется теперь компенсировать тяжким трудом».
Коренная переоценка тактики вступила в действие, как только стало очевидно, что быстрой победы не предвидится. Пока такие несгибаемые сторонники крайних взглядов, как Гитлер, Борман и Кох, упрямо стояли на своем, кое-кто начал выступать за существенные изменения в политической тактике и стратегии. Начались эксперименты, представлялись и обсуждались апелляции и меморандумы – в основном за спиной фюрера, – по поводу политического и военного использования жителя Востока.
Три концепции
Если бы войну можно было выиграть в течение нескольких месяцев, рейх мог позволить себе – возможно, недальновидно – игнорировать реакцию русского населения. Если же исход был сомнителен и если в течение нескольких месяцев или, быть может, лет миллионам советских мужчин и женщин суждено было жить под немецким правлением, в то время как другие продолжали бы бороться с вермахтом по советским правилам и под советскими лозунгами, привлечение народа на немецкую сторону стало бы вопросом первостепенной важности. Таков был общий знаменатель различных фракций, которые, решительно выступая против концепции Коха – Бормана, составляли так называемый лагерь «реалистов». В их число входили сторонники психологической войны на индивидуальном уровне, традиционной пропагандистской войны и подлинной политической войны. Вдобавок ко всему имелись и такие исключительные личности, как Вильгельм Баум, бывший пресс-атташе в Москве, в 1942 г. покончивший с собой – в значительной степени из-за отчаяния и недовольства немецкой политикой на Востоке.
Первая из этих групп высказывалась за коренное изменение поведения Германии по отношению к населению оккупированных регионов. Более прозорливые наблюдатели вскоре отметили особую чувствительность советских граждан к личным унижениям и презрительному отношению. Они также видели, как мало требовалось – учитывая тактичное обращение, – чтобы завоевать расположение отдельных жителей Востока к немцам. Документы армии, Ostministerium (имперского министерства оккупированных восточных территорий) и министерства иностранных дел изобиловали докладами, по сути повторявшими одни и те же выводы: «Раз за разом население Украины выражает свою признательность за каждый случай, когда с ними обращаются гуманно и на основе равноправия, и решительно выступает против презрительного отношения».
Поэтому ряд должностных лиц оккупационной администрации и армейских офицеров взяли на себя обязательство проводить «политику человеческой порядочности». Порой они расценивали это как сознательный вклад в военные усилия: личный интерес оказался эффективным победителем. В других случаях, например в среде профессиональных офицеров, существовали остатки традиционной морали, которые диктовали, как следовало и не следовало поступать. И наконец, в некоторых случаях такие усилия были вызваны искренним сочувствием к людям или взвешенными размышлениями, которые рассматривали подобные усилия как крайне важный шаг на пути к столь необходимым политическим действиям.
Проявить немного «дружеского отношения» на постое, показать любопытным крестьянам фотографии из дома, рассказать о жизни в довоенной Германии, наказать сослуживца, который воровал кур на ничейной земле, где не властвовал закон, – часто такие личные контакты с оккупантами производили на мирных жителей неизгладимое впечатление. Тем не менее с точки зрения лояльности народа воспитание «достойного поведения» не могло оказать существенного влияния, пока оно не стало частью всеобъемлющих перемен в немецком политическом курсе.
Более обширная схема была рекомендована профессиональными пропагандистами. На раннем этапе кампании некоторые из них осознали, что негативных лозунгов антибольшевизма (а тем более антисемитизма) недостаточно для привлечения советских людей на немецкую сторону. Поэтому люди Геббельса и некоторые из их антагонистов из числа военных начали готовить призывы, адресованные непосредственно к «жителям Востока»; прокламации немецкого правительства, «несуществующих» русских комитетов и «комитетов по освобождению нацменьшинств», которые существовали только в их собственных радиопрограммах и листовках, – вот некоторые из трюков, к которым прибегало министерство пропаганды.
«…Народам Востока, – писали двое из главных помощников Геббельса, – следует дать программу, ни одно из обещаний которой не может быть выполнено до достижения победы… То есть нам следует лицемерить».
Нигилисты не избегали обещаний на будущее, если – и только если – они могли вызвать недовольство в рядах Красной армии или способствовать более прочной идентификации населения оккупированных регионов с рейхом. Однако надо сказать, что эти обещания являлись преднамеренно фиктивными: они представляли собой «политическую мухоловку», призванную привлекать и ловить, но не возмещать, удовлетворять и освобождать. Не было предпринято никаких попыток – более того, при разделении полномочий в Германии это не входило в юрисдикцию пропагандистов – привести в соответствие лозунги с действительностью, слова с делами. Как правило, Геббельс, а позднее и Гиммлер были готовы прибегнуть к таким методам, как бы далеко за пределы морали и принципов они ни выходили; Розенберг и Борман, хоть и по-разному, оба были слишком фанатично привержены официальным убеждениям, чтобы благосклонно принять такую временную замену своей отвратительной тактики ради достижения конечных целей.
Сам Гитлер дольше всех выступал против подобного лицемерия, хотя и не из-за моральных сомнений. В принципе он был готов зайти по пути пропагандистского обмана так же далеко, как и любой из его подчиненных. Его отказ санкционировать это, как подозревают, был вызван психологическим и эмоциональным блоком, который заставлял его отвергать мысль о признании русских или украинцев «союзниками» – хотя бы просто в качестве фигового листка, – ради победы. Он обосновывал свою позицию тем, что не смог бы объяснить немецкому солдату, что такие пропагандистские призывы были чистой воды лицемерием: «Я был бы готов зайти бог знает как далеко, – заявлял фюрер, – если бы не психологическое воздействие [на немецкий народ]. Например, я бы сказал, что мы создадим совершенно независимую Украину – я бы сказал это с полной решимостью, а потом в любом случае не стал бы этого делать. Но такое может сделать только политик. Я не могу сказать каждому солдату (поскольку это должно быть обнародовано с соответствующей гласностью): «Это неправда. То, что я сказал, – всего лишь тактика».
Притворяясь, что боится эффекта рикошета от тактики обмана, Гитлер предпочел вообще отказаться от «политической войны» в России, отправив ее, как отравляющие газы, в арсенал запрещенного оружия.
В отличие от Гитлера и Геббельса в Берлине нашлись и другие, кто рассматривал политическую войну как реальный, существенный элемент долгосрочной стратегии. По сути, таково было мнение двух школ – сторонников свободной и предположительно федеративной России, охватывающей широкий круг фигур от бывшего посла в Москве Шуленбурга до капитана Штрик-Штрикфельдта и самозваных защитников нерусских национальностей, типичными представителями которых являлись такие непохожие друг на друга персоны, как Ганс Кох и Герхард фон Менде. В обоих лагерях имелись прагматичные и германоцентристские патриоты, а также искренние русофилы (или украинофилы). Важность их первоначальных инициатив заключалась в том, чтобы сделать советские народы партнерами рейха: в случае «Свободной России» все советское население должно было быть завербовано против большевистского правления; в случае же представителей других национальностей нацменьшинства СССР должны были быть объединены против великороссов.
На каком-то этапе это движение должно было повлечь за собой создание чего-то вроде «комитета освобождения» или «правительства в изгнании», состоящего из перебежчиков и беженцев, – идея, которая по сути своей вступала в противоречие с ортодоксальным нацистским отрицанием того, что жители Востока являются Staatsvolk – населением государства, способным и достойным самоуправления. Что означало придание такому органу определенной власти и авторитета – авантюра, которая открывала перспективу политически независимого развития подобного образования и поэтому находилась под запретом, даже в форме режима типа режима Квислинга[73]. Пропаганда таких истинно политических устремлений неминуемо рассматривалась как крамольная. Порой ее приходилось формулировать в более мягких терминах или скрывать за традиционной нацистской фразеологией.
Такой словесный камуфляж делал надлежащую идентификацию подгрупп в лагере «реалистов» более сложной. Кроме того, три фракции, описанные выше, фактически не были строго определены, и их идеи излагались не всегда внятно. В частности, многие из их приверженцев не смогли бы провести различие между «искренним» и «прагматичным» направлениями; большинство не могло четко различить, что они хотели бы обещать и что готовы были допустить в победоносном будущем.
За редким исключением, это были не голоса «нелояльной оппозиции», а представителей германского правительства, партии или армейских структур. В основном ими оказывались немцы, которые считали себя патриотами и, какие бы чувства они ни испытывали к Гитлеру и Сталину, желали помочь рейху выиграть войну против Советского Союза. В то же время значительную роль сыграли некоторые из главных антигитлеровских заговорщиков, как внутри армии, так и вне ее. Хотя «ревизионисты» и «реалисты» в восточной политике, с одной стороны, и немецкое движение Сопротивления – с другой, ни в коем случае не пересекались друг с другом (первые включали в себя большое количество убежденных нацистов, а среди последних многие относились к Востоку с безразличием), оба критических направления подпитывали друг друга, а кадровый состав тех и других частично совпадал. Противники нацизма, такие как фон Штауффенберг и фон Тресков, фон Шуленбург и фон Хассель, также оказались, как станет очевидным, в первых рядах сражающихся за новый курс восточной политики.
Розенберг мог бы стать последовательным представителем сторонников политической войны. Его мировоззрение обуславливалось долгосрочными планами политического характера; в своих ранних меморандумах он уже говорил о «политических намерениях» и «политических целях», а вся его схема «вдыхания жизни» в сепаратистские движения представляла собой не более чем амбициозную, хотя и своеобразную, стратегию политической войны. Однако, по мнению представителей «Свободной России», полезность Розенберга была неизбежно ограничена. С одной стороны, вялость и неэффективность делали его бесполезным выразителем любого процесса, а самоуничижительная кротость перед фюрером обесценивала его полезность для любого неортодоксального подхода. Кроме того, острая антироссийская направленность его политической концепции была неизбежно неприемлема для других вариантов политической войны. (За две недели до вторжения в СССР Розенберг выступил против обнаруженной в Варшаве деятельности русской эмиграции – не потому, что она носила политический характер, но в основном из-за того, что это политическое ядро за границей пыталась организовать именно русская группа.) Согласно их образу мышления, его тезис не только не учитывал собственных желаний русских, но и несправедливо и необоснованно включал их в число врагов рейха вместо того, чтобы привлекать в качестве союзников. Наконец, для некоторых политически ориентированных Розенберг был слишком закоренелым нацистом, чтобы стать приемлемым для них глашатаем.
Временами Розенберг был тем не менее обязан, в силу своего положения главы министерства восточных территорий, «защищать» все национальности на этих территориях (без учета этнических различий) от нападок наиболее экстремистских фанатиков. Поэтому – по соображениям целесообразности – он выступал против массового уничтожения советских чиновников, как это предлагали некоторые офицеры СС: такая резня могла бы «в политическом и социальном отношении позднее стать причиной ужасной мести». А в начале 1942 г. Розенберг выступал за улучшение положения военнопленных, поскольку «…немецкий рейх, даже после окончания войны, намерен продолжать оккупацию значительной части бывшего Советского Союза и развивать ее экономику ради наших собственных целей. Что в этой связи в значительной степени зависит от сотрудничества населения».
Однако подобные формулировки являлись исключением. Вызывает иронию мнение, что Розенберга вообще следует считать сторонником политического развития на оккупированных территориях. Тем не менее расклад сил в Берлине был таков, что даже министр часто считался «опасным мечтателем» и оказывался загнанным в угол – своей борьбой с Кохом, попыткой «альянса» с армией или деятельностью некоторых своих сотрудников, – когда ему приходилось облачаться в мантию политической войны. В то же время понятно, почему он не стал – и не мог стать – идейным вдохновителем этого движения.
Можно было бы также ожидать, что министерство иностранных дел займет четкую позицию в пользу политической войны. Ему помешали сделать это его министр фон Риббентроп и его аналогично мыслившие подчиненные; в восточных делах министерству дозволялось играть лишь ничтожную роль. Тем не менее в предшествующие вторжению в СССР недели и первые месяцы войны Russland-Gremium – «Русский комитет» придал «политической» ориентации некоторую организованную форму, а последний посол рейха в Москве, граф фон дер Шуленбург, стал ведущим представителем этой группы. (Среди все более «нелояльных» дипломатов особое место занимал Ульрих фон Хассель, который еще в июле 1941 г. понял, что «поскольку Гитлер продолжает гнуть ту же линию, что делает ясной его цель – отвергая сотрудничество с патриотически настроенными русскими, подчинить Россию нацистским гаулейтерам, а затем и расколоть страну, то Сталину, возможно, все же удастся сформировать патриотический фронт против германского врага».) Позднее кое-кто, кто прошел через дипломатическую службу в Москве, выражал схожие взгляды – такие, как Бройтигам в министерстве восточных территорий и Кёстринг в армии.
Существует достаточно свидетельств того, что Шуленбург одним из первых сформулировал четкий план политической войны, суть которого заключалась в «конкретной программе превращения вторжения в гражданскую войну, в которой русские сами помогли бы свергнуть Сталина». Можно считать подлинной формулировку, предположительно основанную на немецких документах, которую предложил посол:
1) объявить, что Германия не имеет к России территориальных претензий;
2) позволить жителям завоеванных районов создать свои собственные органы власти;
3) признать эти органы власти в качестве союзников и призвать их объединиться в антисоветское правительство.
На ранних этапах войны это, вероятно, представляло собой наиболее четкую и далеко идущую формулировку точки зрения «Свободной России». Но, как правильно было отмечено, по понятным причинам «идеи Шуленбурга казались Гитлеру еще более одиозными, чем идеи Розенберга». Что касается практических целей, то бывший посол и его друзья были лишены непосредственного влияния на выработку и проведение «восточной политики». Их закулисные усилия были обречены стать спорадическими, разочаровывающими и вряд ли способными принести успех.
Люди и оружие
С дипломатами, лишенными политического влияния, армия оставалась основной силой, которую можно было бросить на чашу весов политической борьбы. Может показаться парадоксальным, что из ее среды должны были выйти самые влиятельные политические действующие лица, поскольку чаще всего именно «прагматичные» военные уклонялись от вопросов политики. Более того, по образованию и происхождению Генеральный штаб и профессиональные военные кадры были чужды самой концепции политической войны.
Отчасти это объясняется разнообразием взглядов военных. Действительно, в армии имелись только четко определенные центры, вокруг которых группировались сторонники «политической войны», – прежде всего военная администрация, службы генерал-квартирмейстера, отдел пропаганды вермахта и различные подразделения разведки, связанные с Востоком. Остальная часть военного истеблишмента – Верховное главнокомандование (ОКВ), а также действующая армия – оставались в основном в неведении или скептически относились к подобным усилиям. Более того, некоторые военные поддерживали политическую войну именно на основе своих эмпирических наблюдений на Востоке, как механизм, который должен был пойти на пользу армии, ослабляя боевой дух противника и облегчая контроль над оккупированными районами.
Фактически армия оставалась единственным кандидатом на начало политической войны, потому что она находилась в положении обладания реальной властью, которую она осуществляла на Востоке, наступая и удерживая фронт, управляя огромной территорией и контролируя советских военнопленных, из числа которых могли быть завербованы антисталинистские лидеры. Кроме того, «военная необходимость» обеспечила абверу и армейской пропаганде удобное – и часто необъяснимое – прикрытие для задач, которые в противном случае были бы просто невыполнимы под пристальным вниманием гитлеровских политических органов. Со временем, в той мере, в какой офицерский корпус стал очагом оппозиции и оказался вытесненным из сферы влияния, критика нацистской восточной политики нашла благодатную почву для процветания. Наконец многие из «старой российской партии» с их менее жестким, более осведомленным и политически ориентированным подходом оказались в армии – либо в качестве профессионалов, таких как генералы Кёстринг и Нидермайер; либо гражданских служб в таких специфических структурах, как пропаганда или разведка.
Большинство главных нацистов в военном командовании крайне быстро проигнорировали политические проекты. Кейтель и Йодль обладали слишком узким мировоззрением, им недоставало смелости и воображения, чтобы одобрить такие схемы, которые, помимо всего прочего, предполагалось проводить в жизнь вопреки пожеланиям Гитлера. Даже такие компетентные военные руководители, как Гальдер, не проявили ни интереса, ни понимания политического потенциала завоеванного населения. Среди армейской «старой гвардии» нашлись офицеры, которые, несомненно, лучше ощущали значимость этого вопроса. Некоторые, как фельдмаршал фон Браухич, были отправлены в отставку слишком рано, чтобы иметь решающее влияние. Однако кое-кто не побоялся высказываться по широкому кругу вопросов. Типичным представителем последних был генерал Эдуард Вагнер, генерал-квартирмейстер, легко возбудимый маленький человек и отнюдь не убежденный нацист, который отвечал как за военное снабжение, так и за управление военной администрацией. Еще до вторжения поднявший проблемы оккупационной политики, он один из первых – в сентябре 1941 г. – осудил методы Коха и, в конечном итоге, стал участником организации неудачного покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Вагнер был заинтересован в политической войне как средстве достижения военных целей. Учитывая нехватку немецких войск для охраны в тыловых районах оккупированной России, рост партизанского движения и его угрозу для немецких линий снабжения, сильную зависимость армии от получаемого у местного крестьянства провианта и непоколебимой уверенности его подчиненных на местах, что при умелой политической обработке население можно легко оторвать от Советов и привлечь на сторону Германии, Вагнер неоднократно высказывал свои мысли о настоятельной необходимости политической деятельности.
Доклады с мест подчеркивали важность военных комендантов и, в частности, высших армейских командиров тыловых районов в качестве источников понимания настроений и реакции населения на Востоке. Они постигали это не только благодаря своим официальным функциям, но еще и потому, что присущие этой небольшой группе черты также способствовали исполняемой ими несоразмерно значимой роли: это были в основном старшие офицеры и генералы, которые могли бы выйти в отставку или оставаться в отставке, если бы не Вторая мировая война; люди, которым больше не доверяли боевые задачи и которые больше не могли рассчитывать на продвижение по службе или карьерный рост. Получив свои звания в прежние времена, они обладали более высокими стандартами справедливости и, несмотря на то что их моральные качества и Zivilcourage (гражданское мужество) значительно варьировались, многие из них, в отличие от большинства своих молодых и более амбициозных коллег, не боялись писать домой в выражениях, противоречивших принятым стереотипам, а зачастую в резком и категоричном тоне.
Абвер адмирала Канариса также был одним из главных сторонников политической деятельности. Еще до войны он использовал в разведывательной работе эмигрантов; и хотя Канарис и его сотрудники по сути не благоволили политическим устремлениям эмигрантов, у них не имелось каких-либо идеологических барьеров, которые мешали бы использовать и поощрять их. Сама деятельность абвера обусловливала больший реализм, что нашло выражение в возражениях Канариса против «приказов о комиссарах» 6 июня 1941 г.[74] и последующего жестокого обращения с военнопленными. Нетрудно понять, почему абвер принял сторону «политиков». Профессиональная практика, противостояние с СС и довоенный «украинский гамбит»[75] – все это способствовало перемене отношения на по крайней мере пассивную поддержку политических экспериментов, которые осуществляли другие, и активное содействие некоторым якобы разведывательным операциям, которые на самом деле являлись политическими акциями. В отличие от Розенберга акцент на нерусские национальности в своей работе не заставил абвер утратить чувство реальности, лишая его возможности способствовать созданию аналогичных русских формирований или впасть в шовинизм.
Другим ведомством, которое заняло решительную позицию на стороне «политиков», стал отдел Иностранные армии Востока, 12-й отдел Генерального штаба сухопутных войск, занимавшийся разведкой в Советском Союзе. По самой своей природе он укомплектовывался квалифицированным персоналом и был крайне обеспокоен вопросом советских военнопленных. Его начальник, полковник (позднее генерал-майор) Рейнхард Гелен, был опытным профессиональным офицером разведки, который действовал весьма умело, не оставляя следов своих различных вмешательств в политические дела. С развязыванием войны остальные его подчиненные и доверенные сотрудники стали активными сторонниками «нового курса» на Востоке – такие как Алексис фон Ренне, балтийский немец, который бегло говорил по-русски, яростно ненавидел коммунизм и, будучи близким другом Штауффенберга, занял важный пост в разведывательной сети, пока не был схвачен по обвинению в заговоре 20 июля 1944 г.; и Хайнц Данко Херре, который работал под началом Гелена и какое-то время служил начальником штаба генерала Кёстринга. Наконец, еще одним важным центром сторонников политической войны стал отдел пропаганды вермахта. Будучи главным подразделением, занимавшимся всеми формами пропаганды, он создал в апреле 1941 г. специальный штаб по советским делам (секция WPr IV пропагандистского отдела вермахта), на фактическую работу которого большое влияние оказали некоторые младшие офицеры. Капитан Николас фон Гроте был журналистом из балтийских немцев, хорошо знакомым с российскими делами и отлично понимавшим значение политической пропаганды (отчасти обучившийся ей во время Французской кампании 1940 г.). Одним из первых он убеждал немецких политиков следовать лозунгу «освобождение, а не завоевание». Тем не менее его подход оказался несколько более утонченным, чем у прямолинейных «политиков», поскольку, в отличие от большинства своих коллег он подчеркивал пределы того, что может сделать политическая война или любая пропагандистская тактика в отсутствие более широких рамок приемлемых действий – Tatpropaganda или «пропаганда реальными действиями». Он осознавал, что сама по себе идея правительства в изгнании или комитета освобождения, скорее всего, будет иметь меньшую мотивирующую силу, чем политическая привлекательность в сочетании с конкретными реформами в сельском хозяйстве, частной собственности и местном самоуправлении. Все это время фон Гроте оставался бесстрастным, в основном «прагматичным» сторонником политической войны, главой секции, чья основная работа заключалась в том, чтобы помочь немецким армиям выиграть войну.
Весной 1942 г. деятельность Aktivpropaganda была реорганизована, и секция WPr IV перешла в непосредственную сферу компетенции полковника Ганса Мартина, давнего верного последователя Геббельса и, по-видимому, посредственного человека. Поскольку Мартин не препятствовал работе группы Гроте, основным результатом этой реорганизации, отразившимся на ведении политической борьбы, стало переподчинение старой виллы на Викторияштрассе, 10 в Берлине, от министерства пропаганды секции WPr IV. Это был секретный комплекс, в котором держали несколько избранных пленников, представлявших особый интерес для пропагандистов, в том числе сына Сталина, нескольких несговорчивых генералов, а позднее и главную движущую силу русского движения Власова.
Внутри WPr IV имелись собственные противники политической войны; в секции оказалась значительная доля непоколебимых нацистов; она выпускала листовки явно непримиримого содержания и сомнительной пропагандистской ценности. Но в ней также обосновались такие прообразы активных защитников «Свободной России», как Вильфрид Штрик-Штрикфельдт. Родившийся и получивший образование в России до 1917 г., выходец из немецкой купеческой семьи, он покинул страну после того, как принял участие в борьбе с красными в рядах Белой армии. Часто обвиняемый в пробританских симпатиях, он оставался относительно неизвестным капитаном [царской армии], который тем не менее – отчасти своими собственными усилиями, отчасти благодаря случайно занимаемой должности – оказал значительное влияние, когда вопрос о политической войне достиг своего апогея.
«Политики» приняли на вооружение некоторые из самых благоразумных и достойных элементов нацистской государственной машины. Однако следует помнить, что в их число также входило некоторое количество самых крайних оппортунистов и лицемеров. Не менее важно и то, что сторонники политической войны не всегда занимали свою позицию в результате реалистичной оценки ситуации. По мере продолжения войны некоторые стали видеть в политических обещаниях панацею, которая смогла бы исправить ущерб, нанесенный на Востоке, восстановить пошатнувшийся авторитет рейха, заставить военнослужащих Красной армии забыть истинную сущность своего врага и массово дезертировать. Точно также, как официальная идеология отрицала использование подлинного политического подхода, так и некоторые политические деятели наивно видели в нем единственный ответ на все более угрожающий натиск на Востоке – и вдобавок дешевое решение, не предусматривающее ни материальных затрат, ни действительной утраты привилегий.
Согласно последним исследованиям, политическая война имела лишь ограниченный эффект. Это могла быть привлекательная тема – но лишь как одна из нескольких в хорошо сочиненной согласованной фуге. Нельзя ожидать успешного ведения в счете, когда практика и личные наблюдения противоречат всему обещанному. Даже перед лицом сильного национально-патриотического подъема в России, спровоцированного войной по обе стороны линии фронта, чрезмерно упрощенная озабоченность одной лишь политической пропагандой являлась скорее зеркалом желаемого, чем надежным проводником в сердца и умы людей. Остальное – недовольство и эмоции неполитического характера – имели по меньшей мере равную, а зачастую и большую актуальность.
На самых ранних этапах вторжения обращение к политическим методам ведения войны могло бы провести тонкую линию, которая обозначала различие между победой и поражением. С течением времени немецкая практика бездействия стала более очевидной, и у политической войны появились еще большие преграды, которые следовало преодолеть, – препятствия, возникшие в основном в Германии и ставшие вскоре непреодолимыми. И все-таки работа продолжалась. Собрание людей различных рангов и разного положения сплотилось против официальной восточной политики. Часто изолированные друг от друга, несогласные, невразумительные, порой непоследовательные, трусливые, нелогичные и неискренние, они начали медленно создавать неформальные круги друзей, чтобы работать ради перемен в политике. Сопротивление переменам было огромным, особенно когда речь шла о подрыве одного из основных аспектов нацистской политики. «Политики» столкнулись с труднопреодолимой задачей.