Борьба нарастает
Битва меморандумов
Оружием, чаще всего используемым во внутренней немецкой кампании, чтобы сделать войну и оккупацию политически значимыми и приемлемыми для советского населения, стало перо. За четыре года войны бесчисленное множество меморандумов и докладов было написано, отправлено, одобрено и подшито – и зачастую утрачено и забыто.
До 22 июня 1941 г. письменные предложения были не столь многочисленны, поскольку большая часть планирования до вторжения в СССР производилась на внутрислужебном уровне и переговоры велись в основном в устной форме; и даже при этом некоторые из представленных ранее проектов были отринуты как фантастические или вредные для немецких интересов. Примером тому может служить попытка Рудольфа фон Кнюпфера, русского с немецкой родословной, который, хотя и был тесно связан с правыми русскими эмигрантскими течениями, тем не менее оказался вполне приемлемой персоной для группы Розенберга – Лейббрандта. В мае 1941 г. Кнюпфер представил меморандум, призывая к созданию русского Reprasentanz – представительного органа, который мог бы «говорить» с русским народом. Вслед за тем Лейббрандт назначил Кнюпфера своим связным с министерством пропаганды: первый не мог представить себе другого варианта русской политической войны, кроме как чистой воды пропаганду. Позднее Кнюпфер возглавил сектор «Великороссия»[76] в министерстве Розенберга, где стал чем-то вроде «гадкого утенка» среди стаи «ненавистников России». Его последующие меморандумы не имели существенного значения; к тому времени более влиятельные круги – в частности, Русский комитет в министерстве иностранных дел[77] – также выдвинули аргумент, утверждавший, что рейху на Востоке нужны не марионетки или наемники, а истинные российские патриоты.
Столь же тщетные усилия предпринимал Вальтер фон Конради, молодой сотрудник дипломатической службы, специализирующийся по вопросам, связанным с Советами и временно назначенный для надзора за радиопропагандой в России. В ноябре 1941 г. он подчеркнул в своем меморандуме необходимость позитивной политической программы, которая была бы «популярной, эффективной, гибкой и привлекательной». «В долгосрочной перспективе нельзя было оставлять население оккупированных территорий на Востоке в неведении относительно тенденций нового политического порядка». «Новый порядок», по его мнению, должен был включить Россию в «Единую Европу», дать населению гарантии против территориальных захватов со стороны Германии и возвращения помещиков. Стоит ли говорить, что меморандум был сразу же забыт.
Еще одна попытка, которая привлекла к себе более пристальное внимание, была предпринята известным немецким писателем Эдвином Эрихом Двингером сразу после начала вторжения. Отчеты о его жизни в России во время и после Первой мировой войны, а также несколько резко антибольшевистских романов, опубликованных между войнами, принесли ему широкую известность. При нацистах Двинтер стал офицером СС и протеже Гиммлера, а в июне 1941 г. присоединился к «маршу на Восток» в качестве военного корреспондента. По личному желанию Гиммлера он был прикомандирован к штабу фон дем Бах-Зелевски, части СС которого должны были войти в Москву. Его первые впечатления явно соответствовали точному образцу восприятия «низшей расы» – по крайней мере, такими они выглядели в печати. По этому поводу один немецкий профессор, находившийся в Киеве с неполитической миссией, посчитал себя обязанным написать домой: «Двадцать лет большевистского правления оказали гораздо меньшее влияние на дух населения, чем я предполагал ранее. Доклады Двингера на эту тему, которые неоднократно публиковались в прессе, являются грубейшей ошибкой, причинившей огромный вред».
И тем не менее даже статьи Двингера и особенно некоторые из его более поздних засекреченных меморандумов были сочтены столь крамольными, что вызвали вспышку негодования среди его прежних покровителей из СС. На какое-то время он хранил молчание, последовав «настоятельному совету» РСХА, главного управления имперской безопасности, не вмешиваться в восточную политику. Судьба автора – несомненно, не являвшегося врагом режима – дала пищу для размышлений тем, кто пожелал бы заявить, что жители Востока являются человеческими существами, чьи чувства и чаяния нельзя безнаказанно отбрасывать в сторону.
Другим человеком, изменению политических настроений которого способствовали события на Востоке, стал Теодор Оберлендер. Профессор экономики Кенигсбергского университета, он имел репутацию убежденного нациста. Определенный на службу в абвер, он был первоначально прикреплен к подразделению, занимавшемуся украинскими коллаборационистами. Когда разворот Берлина на 180 градусов по отношению к украинским националистам привел к его временному отзыву, Оберлендер представил первый из нескольких своих меморандумов военного времени, который показывает, что его точка зрения начала претерпевать изменения.
«Отношение населения, – писал он, – обычно значительно ухудшается в течение нескольких недель после появления немецких войск. Почему так получается? Мы постоянно выказываем внутреннее неприятие, даже ненависть к этой стране и презрение по отношению к ее народу – поведение, которое препятствует какому-либо положительному сотрудничеству».
Приведя примеры украинцев, с которыми обошлись жестоко «по ошибке», и военнопленных, расстрелянных на глазах у гражданского населения, он продолжил: «Сельское население ничего не знает о своем будущем… Реквизиция последней курицы психологически столь же неразумна, как и экономически неразумно убивать беременных свиноматок и последнего теленка… Политика подавления неизбежно приводит к появлению огромного бюрократического аппарата и минимальной экономической производительности…»
Меморандум Оберлендера был распространен в частном порядке некоторыми из его друзей. Капитан Пфлайдерер, ранее служивший дипломатом в Москве, распространяя несколько экземпляров, добавил, что своим поведением немецкие войска провоцируют враждебность; и «то, что можно простить солдату, нельзя простить гражданскому чиновнику».
После провала «украинского гамбита» Оберлендер перешел в опекаемые абвером формирования, состоявшие из военнопленных и эмигрантов с Кавказа. Теперь, будучи рьяным сторонником «легионов освобождения», он стал инспектором – а по сути, командиром так называемого полка (горнострелкового) «Бергман»[78], само существование которого являлось исключением из правил. Относительно терпимое принятие этой воинской части в нацистских кругах было обусловлено главным образом тем фактом, что это был проект, инспирированный разведкой и «не имевший очевидной политической подоплеки или цели». Здесь эволюция Оберлендера получила свое продолжение: чем чаще ему доводилось сталкиваться с «жителями Востока», тем сильнее его мнение отклонялось от нацистских норм. Осенью 1942 г. он распространил новый меморандум, призывающий прежде всего признать «психологию» как равноценное направление – наряду с оружием и экономикой – в борьбе за победу. По его мнению, многие немецкие попытки на Востоке потерпели неудачу не из-за того, что для этого требовалось, а из-за того, как это требовалось. Поэтому Оберлендер продолжал делать акцент на том, что, по его мнению, являлось характерными чертами украинцев (народ, который он знал лучше всего и считал крайне важным привлечь его на немецкую сторону), и представлять программу реформ, которые, как он считал, пойдут на пользу Германии. В июне 1943 г., вторую годовщину вторжения, Оберлендер отправил уже третью Denkschrift – докладную записку. С характерным для автора многословием в ней заявлялось, что «Новая Европа» не может обойтись без помощи славянских народов и, следовательно, крайне важно положить конец эпохе «низшей расы», провести более быструю аграрную реформу, проявить более терпимую культурную политику и сделать некоторые политические заявления относительно будущего.
«Если необходимые изменения в восточной политике не воплотить в жизнь, советский лозунг «второй[79] Отечественной войны»… станет горькой реальностью завтрашнего дня… Очевидно, это последний шанс, когда мы все еще можем воспользоваться этой возможностью… и могли бы, несмотря на все уже допущенные ошибки, превратить население Востока в своих и европейских союзников».
Оберлендер и предположить не мог, что его докладная появилась всего через две недели после решения Гитлера прекратить всяческое политическое использование советского персонала на немецкой службе. Гиммлер незамедлительно потребовал ареста Оберлендера. Хотя приказ рейхсфюрера был отменен, из армии Оберлендера уволили, и почти до самого конца войны он пребывал в опале.
Другой «профессор из абвера», Ганс Кох, твердый сторонник украинской государственности и либеральной религиозной политики на Востоке, также был отстранен от активной политической деятельности. Если Шуленбурга и Хильгера можно считать выразителями подлинного крыла «свободной России», то Ганс Кох являлся их противоположностью в ориентации на «свободную Украину» – непредубежденным, непрактичным и, пожалуй, слишком эмоциональным. Задуманное с благой целью, но «топорно» исполненное покушение на Стецько [который не пострадал] в Львове в начале войны, а также его правдивые и резкие доклады с Украины осенью 1941 г. сделали Ганса Коха персоной нон грата. По прямому запросу RKU – рейхскомиссариата Украины армия отозвала его, и до конца войны он занимал незначительную должность.
Уроки на основе опыта
Столкнувшись с ситуацией на Востоке, армейские офицеры написали несколько более чем резких меморандумов и предложений. Многие из них, особенно в начале войны, лишь косвенно касались вопросов политической войны. Например, фельдмаршал фон Клюге по истечении десяти недель войны издал приказ, резко осуждающий грабежи и неоправданные реквизиции, чинившиеся немецкими войсками, и требовавший скорейшего и полного прекращения всех злоупотреблений под угрозой немедленного наказания. Тонко замаскированная под старания укрепить дисциплину в войсках, в действительности это была ранняя попытка – выдвинутая некоторыми младшими офицерами штаба 4-й полевой армии – проявить большее уважение к местному населению.
Даже фельдмаршал фон Рейхенау, один из самых убежденных нацистов в армии, призывал Гитлера разрешить создание украинских и белорусских дивизий – шаг, предназначенный в первую очередь для подкрепления военного контингента, но неизбежно чреватый политическими последствиями. С самого начала войны имелись свидетельства, что поддержка коллаборационизма ни в коем случае не ограничивалась одними лишь нацистскими кругами, даже если упор по-прежнему делался на военном, а не политическом аспекте.
Первая крупная попытка со стороны группы офицеров сознательно протолкнуть концепцию политической войны была предпринята осенью 1941 г. в зоне ответственности группы армий «Центр», когда пошедшая на сотрудничество городская администрация Смоленска направила Гитлеру меморандум с предложением наделить политическими и административными правами местных должностных лиц. (Еще раньше, в середине сентября, 39-й моторизованный корпус представил меморандум, посредством которого пытались доказать, что немецкие ожидания легкой победы оказались наивными, но что среди советского населения существует потенциал недовольства, который, при умном политическом подходе, Германия может использовать. Это потребует, среди прочего, отмены «приказа о комиссарах», провозглашения некоего политического плана на будущее – возможно, даже относительно создания российского правительства, – а также заявлений по поводу политики частной собственности и по ряду других важных вопросов.)
Вслед за этим меморандум Штрик-Штрикфельдта, который в то время служил переводчиком и офицером разведки, был передан фельдмаршалу фон Боку, командующему группой армий «Центр», – главным образом благодаря усилиям полковника Хеннинга фон Трескова, блестящего энергичного начальника оперативного отдела штаба фон Бока. В этом меморандуме содержался довольно амбициозный призыв к «созданию российского Временного правительства в изгнании», формированию «русской освободительной армии» и улучшению условий в лагерях для военнопленных, где будут набираться ее формирования. В ноябре предложение было переправлено фельдмаршалу фон Браухичу, главе ОКХ – Главного командования сухопутных сил вермахта. Хотя оригинал документа недоступен, есть достоверные свидетельства того, что фон Браухич сделал на его полях пометку, что он рассматривал проект как «решающий» для ведения войны. Хотя с самого начала он, по-видимому, весьма неоднозначно относился к обращению с местным населением, неспособность завершить кампанию к концу осени побудила Браухича пересмотреть некоторые основные вопросы «восточной политики». Однако в середине декабря 1941 г. Гитлер сместил самого фон Браухича, и проект Штрик-Штрикфельдта зачах на корню.
После краха первой «легитимной» попыткой создания русской «контрармии» и правительства Штрик-Штрикфельдт перешел к устной и письменной формам убеждения. Он прочел две свои лекции перед слушателями курсов Генерального штаба, отпечатал их «за собственный счет», поскольку они не могли быть изданы с санкции ОКВ, и распространил их среди влиятельных офицеров. Лекции эти представляют собой вещественные доказательства ранних настроений Штрик-Штрикфельдта. Первая лекция призывала продемонстрировать, что, согласно проведенным в местах заключения тестам на интеллект, советские пленные не уступали другим европейцам и что, хотя у них было мало четких представлений о политическом будущем своей страны, многие из них являлись стойкими патриотами. Германия, заключал Штрик-Штрикфельдт, столкнулась с выбором – идти с русским народом или без него: без него она не могла добиться успеха хотя бы потому, что подобный курс требует такого объема сил, которые Германия не в состоянии мобилизовать.
Вторая брошюра начиналась с аксиомы, что «солдат (немецкий) должен отличать друга от врага»: русский может оказаться тем или другим, в зависимости от немецкой политики. Когда некоторые офицеры упрекнули Штрик-Штрикфельдта в «излишней психологии», он ответил: «Лучше чуть побольше психологии и немного меньше крови». Он не стремился идеализировать русских; на самом деле он просто приводил примеры деградации, отчасти как результат поколения времен большевизма, который, согласно его тезису, и был настоящим врагом – как считали и с которым боролись многие русские задолго до появления немецких солдат. «Когда мы говорим о «низшей расе»… мы имеем в виду только большевиков. Никогда не следует обращаться в таких терминах с терроризируемыми массами русских, украинцев, белорусов и казаков, которые были и остаются объектами кровавой большевистской системы». Русские по своей природе лишены корысти, и поэтому им необходимо дать основание для борьбы; жители Востока, уже присоединившиеся к немецкой армии, желали знать «не только то, с чем они сражаются, но и то, за что они сражаются». Вытесняя большевиков и реинтегрируя Россию в Европу, заключал Штрик-Штрикфельдт, Германия и Россия имели общую цель, стремясь к которой они могли бы заключить союз и «пожать друг другу руки».
В зените торжества тезиса «низшей расы» эти идеи вызвали резкий обмен перепиской и нападки со стороны сторонников крайних взглядов; сам Штрик-Штрикфельдт отделался простым предостережением прекратить свою деятельность. Хотя обсуждаемые им проблемы быстро заслужили признание, превалирующий подход к ним пока не изменился. Новая пропагандистская директива, вышедшая в январе 1942 г. при прямом одобрении Йодля, подтверждала, что «с начала Восточной кампании ОКВ прилагало все усилия для использования определенных пропагандистских лозунгов. Однако, по политическим и экономическим причинам, психологическая война относительно ограничена по своему содержанию. Например, многими представителями власти на местах было предложено объявить о распределении земли и введении неограниченной частной собственности, что в данной форме пока невозможно…».
Между тем лица с большим авторитетом, чем Штрик-Штрикфельдт или Оберлендер, стали высказываться по поводу стимулов зарождающегося партизанского движения. Для чиновников военной администрации, чьи слабые посредственные силы в моменты кризиса часто забирались для боевых целей, партизаны, хотя все еще слабые и плохо организованные, являлись серьезной потенциальной угрозой. Если партизаны могли вселять страх или вербовать гражданских лиц, которые проявляли все большую враждебность из-за поведения немцев, то ключом к сохранению слабости партизан являлось удовлетворение чаяний рядовых жителей оккупированных территорий. В некоторых случаях партизаны были настоящим шоком, стимулировавшим подобные рассуждения; в других своими действиями предоставляли законный предлог военной необходимости в пику прежним сторонникам политической войны. Некоторые такие сообщения поступали еще в августе 1941 г.: «Имеется возможность организовать – с очень незначительными уступками – население, которое может оказаться весьма полезным. Если этого не сделать, то существует опасность, что крестьяне… падут жертвой коммунистической пропаганды и станут поддерживать партизанское движение».
В ноябре генерал фон Унру, энергичный старый профессионал, командовавший в то время тыловым районом группы армий «Центр», предложил дальновидный меморандум. Он состоял в следующем: «Мы полагались на меч и до сих пор пренебрегали духовным аспектом пропаганды. Русским меч не принес успеха[80], но другое оружие они использовали более успешно. Реквизиции, принудительный труд, голод и отсутствие политических обязательств восстановили против нас население, которое, по его словам, подвергалось запугиванию советскими партизанами. Кроме того, чтобы справиться с ними, имелось слишком мало немецких войск; следовательно, цель немецкой пропаганды должна заключаться в том, чтобы убедить российский народ сотрудничать с нами, необходимо использовать в наших целях бургомистров, подняв в глазах народа их престиж, дать людям то, что мы можем дать им сейчас, и успокоить их перспективой лучшего будущего под руководством Германии».
В числе конкретных мер, за которые ратовал Унру, были свобода вероисповедания, меры социального обеспечения, освобождение военнопленных, распределение земель и позитивные личные отношения между немецкими солдатами и населением. Его обоснованные аргументы ознаменовали новый подход, рожденный по необходимости, а не из сострадания, и приобрели известность благодаря личному авторитету Унру.
Только после кризиса середины зимы[81] подобные взгляды в армейских кругах стали более привычными. Наиболее показательным из всех оказался, пожалуй, доклад, представленный в марте 1942 г. генералом фон Шенкендорфом, командующим обширным тыловым районом группы армий «Центр». Сосредоточившись на антипартизанской войне (которая к тому времени стала реальной проблемой), генерал утверждал, что в борьбе с партизанами психологическая война важна также, как и оружие.
«Предпосылкой эффективной антипартизанской войны, – писал Шенкендорф, – является готовность российского населения стать друзьями. Если это не будет достигнуто или поддержано немецкими войсками, партизаны получат поддержку населения в пополнении своих рядов и снабжении. Несмотря на жесткие экономические меры со стороны немцев… большинство населения проявляет лояльность… однако до сих пор мы мало что сделали, чтобы завоевать его симпатию. Перед ним необходимо поставить цели, которые им будут понятны и за которые они станут бороться. Это создание национальной России, свободной от большевизма, зависимой непосредственно от Германии, под руководством национального правительства «за мир и свободу». Ее западные границы будут определяться нашими планами колонизации. Даже фиктивное правительство должно иметь сильный пропагандистский эффект… Русские не станут приспосабливаться к России, превращенной в немецкую колонию… аграрная реформа, роспуск колхозов… свобода вероисповедания…»
Направленный Клюге, Гальдеру и Вагнеру, этот доклад привлек к себе значительное внимание – отчасти потому, что в нем прямо утверждалось то, что подразумевали другие, а отчасти из-за того, что он основывался не на сострадании или предубеждениях, а на личном опыте.
Действительно, такие ранние докладные записки за авторством Штрик-Штрикфельдта и Шенкендорфа по сути представляли все аргументы, которые последующие горы меморандумов должны были подтверждать сотнями способов. Их усилия символизировали новый образ мышления, однако результаты оказались практически нулевыми: официальная линия пока оставалась незыблемой.
Гражданские усилия
В министерстве иностранных дел имелись собственные сторонники политической деятельности. И «Русский комитет» в Берлине, и наблюдатели МИД на местах почти непрерывно представляли различные политические проекты, которые так и остались на бумаге. Еще 30 января 1942 г. Густав Хильгер, бывший советник посольства Германии в Москве, представил Риббентропу меморандум, призывающий к коренному изменению оккупационной политики и обращения с военнопленными.
Фон Риббентроп (вспоминает Хильгер) прочитал его и определенно вышел из себя. «Чем вы, по-вашему, занимаетесь? – закричал он на меня. – Если фюрер узнает, что вы написали в этом меморандуме, он сразу же велит вас расстрелять. И правильно сделает…»
Перед лицом кажущейся незыблемой официальной позиции поток подобных аргументов должен был иссякнуть. Единственной дальнейшей попыткой МИД – которая в итоге привела к обратному результату – стали усилия Шуленбурга использовать эмигрантов в качестве представителей своих (в данном случае кавказских) соотечественников. В этом редком случае Гитлер и Розенберг единодушно выступили против подобного начинания, в результате чего, как было показано, МИД Германии отстранили от восточных дел.
Министерство оккупированных восточных территорий продолжало гнуть собственную линию. Изредка Розенберг раздражался в достаточной степени, чтобы требовать перемен в политике по отношению к военнопленным, «остарбайтерам» и украинцам. Среди его подчиненных по-прежнему составлялось и распространялось множество меморандумов, многие из которых касались планов пропагандистской войны. В частности, объемистый коллективный доклад, известный как Grosse Denkschrift – «большой меморандум», был составлен несколькими главами отделов, включая Менде, Клейста, Маркуля и Мильве-Шродена. Оглядываясь назад, некоторые из его авторов признают, что он был составлен недостаточно продуманно, чтобы убедить политиков-реалистов: тем не менее, заканчиваясь рекомендациями по изменению политики, он состоял в основном из псевдонаучного анализа действовавших на Востоке «сил». Розенберг утверждал, что он представил его Гитлеру, который якобы отказался от него, заявив, что любое изменение политики может рассматриваться только с позиции силы, а отнюдь не слабости; и поэтому такие перемены должны ожидать новых побед Германии – которые пока не происходят. Вместо этого Борман издал свою знаменитую директиву об ограничении культурных, санитарных и образовательных услуг на Востоке. Розенберг униженно пытался возражать, но тщетно.
«Большой меморандум», полуофициальный документ, представленный информированными экспертами, не входил в ту же категорию, что и частные, независимые и сделанные по собственной инициативе доклады и рекомендации, поступавшие с мест, из армии, абвера и т. д. Докладные последнего типа составлялись также в министерстве Розенберга. Aufzeich-nung – реестр Бройтигама от октября 1942 г. неоднократно цитировался как образец откровенной критики. В том же самом духе, хотя и в другом ключе, была составлена Falle-Sammlung – подборка задокументированных случаев злоупотреблений и неудач немецкой политики. Вывод из этого документа носил в себе направленность на четкую политическую войну: кампания будет иметь смысл только в том случае, если она включит в свои задачи «освобождение советских народов» – цель, которая «сделала бы из советских масс союзников, без которых мы обречены задохнуться» на бескрайних просторах Востока. В формулировке отражен прагматичный характер предложения: цель лозунгов не освобождение, а победа. Тем не менее даже этот своекорыстный аргумент был отвергнут.
По мере продолжения войны протесты и жалобы росли в объеме и разнообразии. Главнокомандующий итальянскими войсками в России маршал[82] Джованни Мессе той же весной 1942 г. призывал к радикальному изменению оккупационной политики. Профессор палеонтологии, временно пребывавший в Киеве, после краткого ознакомления с ситуацией предложил свои выводы: «Чего мы достигли за год? Все группы населения были отвергнуты. Первоначально чистосердечное и искреннее понимание, с которым мы встретились, постепенно уступило место глубокому разочарованию. В настоящее время только страх перед большевиками и их местью удерживает значительные группы населения на нашей стороне… Однако еще не поздно найти возможность для сотрудничества… Нам следует отыскать группы и слои людей, среди которых мы можем обрести поддержку».
В большинстве этих сообщений не содержалось даже намека на антинацистские настроения или предостережений о поражении. Убежденных и преданных фанатиков, хорошо известных своими антизападными, антидемократическими или антисемитскими высказываниями и деятельностью, может быть, и можно было позже обнаружить среди тех, кто выступал за перемены – если не в долгосрочной перспективе, то по крайней мере во всех публичных доказательствах таких намерений и в краткосрочной тактике. Видные писатели, чьи произведения широко публиковались, присоединились к хору – такие как Гизелер Вирсинг, один из столпов так называемого Tatkreis – группы националистов, писавших о Британии и Соединенных Штатах во враждебном ключе. В августе 1942 г. он представил 24-страничный доклад о будущем немецкого правления в России. Вряд ли это было вызвано внезапной переменой взглядов; скорее осознанием того, что отказ от колониализма, содействие «гражданской войне» [в СССР] между людьми и лидерами и формирование «освободительного движения» советских граждан на немецкой стороне – короче говоря, создание всеобъемлющей политической программы для Востока – предлагают единственный выход из тупика, в который, как предвидел Вирсинг, полным ходом шла Германия.
К середине 1942 г. этот предполагаемый подход получил широкое распространение в нацистских кругах. «Высокопоставленный офицер люфтваффе» (который, как с гордостью подчеркивали его фашистские послевоенные защитники, никогда не принадлежал к антигитлеровскому сопротивлению) в меморандуме, опирающемся на «параллели» между коммунизмом и американизмом и с вкраплениями антисемитских высказываний, обратил внимание на подъем русского национализма. «В военном отношении, – утверждал он, – мы можем подавить большевиков, однако никогда не преодолеем русский большевистский национализм». Таким образом, «в долгосрочной перспективе мы сможем удерживать Россию только в том случае, если наряду с нашими собственными потребностями мы будем учитывать и чаяния русских». Таким образом, получалась любопытная вещь – настойчивое утверждение о «неистребимой опасности» русского национализма оказалось обоюдоострым мечом: оно послужило аргументом для его подавления в стиле Гиммлера, но также вдохновило кое-кого из тех, кто принял русский национализм как величину постоянную, рекомендовать его использование в немецких целях.
Всевозможные доводы в пользу изменения политики исходили из разных кругов и опирались на различную аргументацию. Что объединяло всех их авторов, так это, по-видимому, осознание того, что, поскольку суть «восточной политики» Германии являлась продуктом органичного развития нацистского мировоззрения, «лобовая атака» была столь же тщетной, сколь и опасной для ее инициаторов. С другой стороны, пишет немецкий обозреватель, «авторы различных меморандумов недостаточно хорошо понимали, до какой степени немецкая восточная концепция идентична воле Гитлера, насколько опасна даже самая осторожно сформулированная фундаментальная критика и, следовательно, насколько тщетны даже самые умно обоснованные предложения».
Некоторые усилия даже привели к ужесточению официального курса и подозрительному отношению ко всяческой критике. «В конце концов, никто не хотел слышать слово «политический» в связи с жителями Востока, обращение с которыми, по словам выразителей официальной линии, являлось чисто административным вопросом». В то же время понимание проблемы многими наиболее влиятельными наблюдателями оставалось (если использовать термин Д. Мессе) «платоническим», поскольку им недоставало либо смелости, либо способов, либо инициативности для воплощения убеждений в жизнь.
Русский де Голль?
Порой поиски «нового подхода» выходили за рамки составления меморандумов. Одной из форм стал поиск лидера или символа, вокруг которого могло объединиться «освободительное движение». Несмотря на официальное табу – особенно в отношении великороссов, – политическое представительство такого движения неофициально продвигалось группами Розенберга и Канариса, о чем свидетельствует использование ОУН в 1941 г. и казачьего, карачаевского и кабардинского «самоуправления» в конце 1942 г. Однако это были лишь полулегальные, особые случаи. Проблема оставалась нерешенной. В 1941 г., когда немцы быстро продвигались вперед, в ответственных кругах не были склонны всерьез рассматривать планирование правительства в изгнании или даже фиктивного «комитета освобождения». Наоборот, в начале 1942 г. произошло несколько параллельных попыток, «которые можно назвать «довласовским» этапом» русского освободительного комитета на стороне Германии.
Первые предложения прозвучали почти как запоздалая мысль при обсуждении генерала Шарля де Голля. Бройтигам, Оберлендер и Гроте в январе 1942 г. заявили, что немцам нужен такой же символ русского руководства: патриот, предположительно более достойный и харизматичный, чем Квислинг, предпочтительно советский генерал, недавно взятый рейхом в плен. Был незамедлительно поднят вопрос о том, можно ли подобрать среди военнопленных подходящих и сговорчивых генералов, и было установлено, что можно использовать несколько человек – по крайней мере потенциально. В то время как пропаганда вермахта уделяла мало внимания этому плану политических действий, Бройтигам представил своему руководству меморандум с призывом к созданию российского «оппозиционного правительства».
«Можно было бы рассмотреть, – писал он, – создание фигуры, подобной той, которую французы обрели в генерале де Голле… не политика или генерала-эмигранта, а человека, который сам происходит из рядов советского руководства. Лучше всего подошел бы пленный генерал Красной армии».
Поскольку Германия не собиралась оккупировать весь Советский Союз, продолжал Бройтигам, и понадобится правительство для неоккупированной части страны, было бы желательно, чтобы его возглавил готовый к сотрудничеству генерал, а не озлобленный Сталин. Однако для Розенберга весь проект выглядел слишком неортодоксальным и радикальным; когда на него надавили, он заявил, что деятельность сотрудничающих генералов будет ограничена Betreu-ungsfragen – моральным духом и бытовыми условиями их товарищей-военнопленных. О плане, по-видимому, доложили Гитлеру, который, как и следовало ожидать, моментально наложил на него вето.
Тем не менее, поддерживаемая усилиями министерства пропаганды, а также военными, идея создания фиктивного правительства продолжала существовать. В начале марта Гроте официально выступил в поддержку «русского де Голля» (на самом деле довольно сильно вводящее в заблуждение обозначение). Подчеркнув мощь российского патриотизма, он отчитывался перед начальством: «По мнению специалистов, которые знают менталитет населения (например, учителей, бургомистров, чиновников и пропагандистов) и которые наблюдали за воздействием немецкой пропаганды на вражескую сторону в последние месяцы, эффект «нашей» пропаганды значительно усилился бы, если бы были задействованы силы коренных народов. Использование (Einschaltern – подключение) национальных образований, движений или даже фиктивного правительства обеспечило бы возможность русским обратиться к русским с призывом бороться против Сталина. Таким образом, было бы устранено обвинение в том, что Советский Союз завоевывается фашистскими захватчиками с целью порабощения…»
Точный ход последующих событий остается неясным, но аналогичные предложения продолжали распространяться, доходя даже до военного адъютанта фюрера. В апреле 1942 г. министерство Розенберга узнало, что, по мнению «кругов, близких к фюреру», при определенных обстоятельствах можно было бы поднять «даже вопрос об оппозиционных правительствах. Решение о том, какое оппозиционное правительство будет задействовано, фактическое или фиктивное (faktische oder flngierte), пока нет возможности принять». По-видимому, именно Бройтигам сообщил об этом изменении настроений и продолжал настаивать на этом. Спустя полгода, когда пропаганда вермахта уже инициировала свою первую «акцию Власова», он снова рекомендовал смелый шаг. Люди на Востоке осознали, что «для Германии лозунг «освобождения от большевизма» является всего лишь предлогом для порабощения восточнославянских народов». Вместо этого «русскому народу нужно поведать что-то конкретное о его будущем… ранее, в качестве наилучшего средства, предлагалось создание своего рода оппозиционного Сталину правительства, состоящего из военнопленного генерала Красной армии или, если кто-то хочет избежать термина «правительство», просто генерала-перебежчика – скажем, по образцу де Голля, – который стал бы точкой кристаллизации для всех красноармейцев, недовольных Сталиным».
Таково было самое широко оглашавшееся на тот день описание проекта.
Тем временем в дискуссию вступили русские беженцы. Большинство старых эмигрантов-монархистов из России оказались неприемлемыми для немцев и основной массы населения в оккупированной части СССР. И хотя они в какой-то мере участвовали в политико-пропагандистской работе и в формировании армейских частей на стороне Германии, их фактическое влияние на создание русского политического центра практически равнялось нулю. Берлин намеревался предотвратить появление любых политических партий на Востоке, даже нацистского типа; согласно официальной идеологии, «низшие расы» были недостойны и неспособны понять суть национал-социализма. Тем не менее были предприняты некоторые неудачные попытки – в основном при поддержке министерства пропаганды – по созданию русских, грузинских и армянских нацистских партий. Однако подобные попытки имели значение для немецкой политики лишь в качестве признаков широко распространенного хаоса, который позволял этим эфемерным и разнородным движениям возникать и исчезать. Их влияние на полемику по поводу политической деятельности не имело особого значения. (Среди новых советских перебежчиков эти попытки включали в себя организацию РТНП (Русская трудовая народная партия), существовавшую в 1941 г. в Хаммельбургском лагере для военнопленных во главе с русским военным юристом Семеном Мальцевым; начинания инженера Бронислава Каминского, возглавившего коллаборационистскую бригаду и «автономный» район в поселке Локоть, тогдашнем центре Брасовского района Орловской области [ныне в Брянской области]; и Союз борьбы против большевизма под руководством Михаила Октана [Ильинича], бывшего военнослужащего Красной армии, ставшего демагогом нацистского пошиба, действовавшим в Орловской области.)
Только одна эмигрантская группа активно участвовала в борьбе, пока в 1944 г. тоже не стала для немцев нон грата: российские солидаристы из Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), признанного Лейббрандтом единственной организацией великороссов, с которой он был готов работать из-за ее «динамизма» и идеологической близости к фашизму. НТС успешно воспользовался возможностью для достижения своих собственных целей, поставив членов организации на стратегические позиции (как в рейхе, так и на оккупированных территориях) и добиваясь монополии на фактическое лидерство среди эмигрантов. Действительно, учитывая небольшое число членов, влияние «солидаристов» являлось несоразмерным. Один из ведущих пропагандистов отдела пропаганды вермахта на Викторияштрассе, Александр Казанцев, принадлежал к руководству НТС. Русской освободительной народной армией Каминского руководили чиновники НТС. Тренировочный лагерь министерства восточных территорий для «обращенных» военнопленных в Вустрове стал фактически вотчиной НТС, где под носом у недалеких немецких руководителей распространялись его идеи. По крайней мере в двух городах и населенных пунктах на оккупированных территориях имелись бургомистры-солидаристы, начальники полиции или редакторы газет, завербованные агитаторами НТС; наконец, некоторые из руководителей движения Власова также состояли в НТС, хотя сам Власов отказался поддержать их организацию.
Значение НТС в контексте немецкой восточной политики заключается в следующем – даже такие крайние «сторонники сепаратизма», как Лейббрандт, были готовы работать с сильной великорусской организацией при условии, что она действовала «эффективно» и идеологически приемлемо; и что решительная и хорошо отлаженная организация могла преуспеть в проникновении и оказании давления на практически все немецкие структуры, занимавшиеся российскими делами. В конце концов, российские «национальные интересы», как видели их в НТС, взяли верх над его оппортунистической адаптацией к немцам и привели к конфликту с гестапо, что вылилось в арест руководства НТС летом 1944 г.
Кое-какие попытки предпринимались эмигрантами в Париже, Брюсселе, Белграде и Варшаве. Хотя всегда находились немецкие чиновники, которые сочувственно их выслушивали и пытались помочь, официальная позиция оставалась неизменной. И несомненно, в некоторых отношениях Гитлер придерживался наиболее последовательного подхода:
«Мы должны иметь четкие понятия по этому вопросу, – заявлял он, – то, что витает в воздухе Европы со стороны [деятелей] эмиграции, не имеет своей основной целью усиление гегемонии Германии в России; напротив, она [эмиграция] намерена лишь покончить с большевизмом, чтобы самой занять его место. На самом деле они и не подумали бы согласиться с немецкими регионами или даже суверенными правами Германии [в России], а также признать наши территориальные права там».
Советские коллаборационисты
Неожиданный источник давления в пользу политической войны исходил от тех, на кого была нацелена немецкая пропаганда. Предложения по выправлению немецкого подхода к Востоку временами – и зачастую спонтанно – поступали от пленных советских офицеров и солдат. Такие рекомендации появились в начале войны, часто на допросах; иногда, при молчаливом согласии допрашивающих офицеров, они принимали форму меморандумов, адресованных различным немецким организациям. Еще в сентябре 1941 г. Геббельсу сообщили, что «взятый недавно в плен русский полковник заявил, что значительное количество красноармейцев дезертировало бы, если бы немцы пообещали им свободное русское государство вместо большевистской системы. Но ничего подобного не происходит…».
Немецкий эксперт на Восточном фронте докладывал, что один пленный советский офицер сказал ему: «Русское оппозиционное правительство, сформированное из [старой] русской эмиграции, было бы чуждо нашему народу. И если вы хотите привлечь для этого людей из наших [советских военных] кругов – не приспособленцев, а честных людей, – вы должны в первую очередь и к нашему удовлетворению доказать, что Германия несет нам нечто лучшее и более совершенное, чем Советы».
В следующем году Бройтигам в поддержку своего требования о создании русского освободительного комитета также цитировал позицию военнопленных: «Бесчисленное количество военнопленных независимо друг от друга заявляют и настаивают на том, что полное молчание Германии о будущем России заставляет их опасаться худшего. Многие [в Красной армии] хотели бы дезертировать, но не знают, к кому они будут переходить. Они с охотой и мужеством сражались бы против большевистского режима, но только под знаменем признанного контрреволюционного лидера».
И здесь возникал все тот же извечный вопрос: «За что нам бороться?» Негативизм немецкой военной пропаганды, недостаточный и во время воодушевления и побед, в период нужды оказался крайне отталкивающим.
И неудивительно, что заявления военнопленных никак не повлияли на политику Германии. Однако, как оказалось, военнопленным предстояло сослужить еще одну службу для «политиков»: обеспечить кадры для нового российского руководства. Среди них наиболее ярые немецкие инициаторы нового курса искали «русского де Голля». Например, они взвешивали шансы сделать Якова Джугашвили [попавшего 16 июля 1941 г. в плен под Витебском], сына Сталина, коллаборационистским лидером оппозиционного движения. Однако Яков, по всей видимости не являвшийся поклонником своего отца, не поддался на их уговоры.
К концу 1941 г. немцы держали в плену десятки захваченных советских генералов, а некоторые немецкие следователи по делам военнопленных прощупывали их готовность к политическому сотрудничеству. Типичным случаем из немногих «потенциальных возможностей» можно считать Михаила Лукина, командующего 19-й армией[83]. Хотя Лукин являлся убежденным антисоветчиком и в чем-то «популистом», он считал немецкую пропаганду лицемерной и требовал незамедлительной свободы, роспуска колхозов и создания российского оппозиционного правительства, которое стало бы бороться только с большевистским руководством[84]. Несмотря на неоднократное давление со стороны немцев, Лукин и большинство его товарищей-генералов отказались от участия и, за немногим исключением, не присоединились к движению Власова: их разочарование немцами и их ожидание поражения нацистов [а также русский патриотизм] оказались настолько сильны, что даже определенные антисоветские настроения не смогли заставить их пойти на сотрудничество. Однако в середине 1942 г. сам факт их существования помог определить в сознании немецких политиков тип советского генерала, который мог бы служить в качестве нового российского лидера на стороне Германии. (Генерал Лукин вернулся в Советский Союз в 1945 г., но на действительной военной службе восстановлен не был. По имеющимся сведениям, умер в Москве в 1970 г.)
На оккупированных территориях нашлась еще одна группа политически ориентированных коллаборационистов. В то время как у большинства назначенных немцами бургомистров или глав районов было мало далеко идущих политических амбиций, кое-где члены городской администрации имели определенные, четко сформулированные представления и ожидания. Ранее уже упоминался меморандум из Смоленска. К сентябрю 1941 г. заместитель бургомистра города, профессор Борис Базилевский, призывал немцев приложить особые усилия, чтобы привлечь на свою сторону крестьянство и дать конкретные политические обещания. Удивительно, но его рекомендации были направлены Гитлеру, который, по-видимому, сделал какое-то туманное заявление о «постепенном» использовании потенциала антисоветских настроений населения, но так ничего и не предпринял. (Базилевский остается загадочной фигурой. Один из его бывших студентов описывает его как антикоммуниста еще довоенного периода, а его направленный немцам меморандум подтверждает подобную точку зрения; однако его последующий возврат на советскую сторону, а также показания на стороне советского обвинения в Нюрнберге и, по всей вероятности, безнаказанность за коллаборационизм во время войны наводят на мысль, что он мог быть советским агентом даже во время работы с немцами. В настоящее время нет достаточных свидетельств, чтобы доказать или опровергнуть эту гипотезу.)
Последовали и другие обращения, и некоторые высшие германские инстанции даже предупредили своих подчиненных, чтобы не давали местным самозваным «губернаторам» и «руководителям» на оккупированных территориях никаких обещаний. И все же наплыв предложений не спадал: многим российским коллаборационистам казалось непонятным, почему немцы в конечном итоге не смогут изменить свой политический курс.
Берлин оставался центром «политиков». К весне 1942 г. на Викторияштрассе и в других центрах, где немцы занимались подбором и обучением коллаборационистов, появились новые лица. Там имелись по крайней мере три отличительные подгруппы советских граждан, которые отождествляли себя с этой деятельностью: те, кто искренне выступал за движение «русского нацизма», – ничтожное меньшинство; те, кто изначально оказались оппортунистами, – гораздо большая масса; и наконец, те, кто был готов сотрудничать и извлечь из ситуации, хотя и не безоговорочно, максимальную пользу, – очевидно, воодушевленные всевозможными чувствами, включая стойкий патриотизм и неприятие элементов принуждения советской системы, но без полного опровержения общества, в котором они выросли. Эта последняя, социально и политически неоднородная группа была, пожалуй, самой интересной; она представляла собой наиболее ценные потенциальные кадры для антисоветского режима, но также и наиболее независимые элементы среди коллаборационистов.
Число военнопленных, которые выражали какие-либо наиболее четкие антибольшевистские политические идеи, оказалось невелико: многие были интеллектуально или эмоционально неспособны на это; другие не желали или боялись; третьи были слишком физически истощены, чтобы думать об этом. Из такого внятного меньшинства довольно рано появились многие из лучших представителей, которые, что интересно, вскоре отказались от сотрудничества. Полянский, талантливый советский химик и явный антисоветчик[85], обратился к немецким властям с посланием из «лаборатории» на Викторияштрассе, в котором, кажется, первым оживил фразу Шиллера о том, что «Россию могут победить только русские». Эта эпиграмма над его докладом вскоре стала лозунгом движения за «политическую войну». Однако сам Полянский, быстро разочаровавшийся и встревоженный своим сотрудничеством с немцами, отошел от всякой политической деятельности.
В первые месяцы 1942 г. кое-кто из подобных ему выступал за «российский комитет по выполнению Конституции 1936 г.» или варианты «ориентированного на Запад прогрессивного» движения. По сути, все они являлись представителями левых антикоммунистов. Самым ярким выразителем этого движения была интригующая фигура, появившаяся под именем Милетий Александрович Зыков и ставшая предметом многих споров последних лет. Наиболее достоверная версия изображает его газетчиком, сыном профсоюзного деятеля-меньшевика, когда-то тесно связанного с Бухариным. Попав в плен, он обратился с письмом к Геббельсу и, предположительно, из-за ошеломляющего впечатления, которое оно произвело, был доставлен в Берлин. В течение следующих двух лет, скрывая свое истинное имя и еврейское происхождение[86], он, по сути, стал вдохновителем ранних этапов того, что стало движением Власова, пока летом 1944 г. «левизна» Зыкова и слухи о происхождении не привели к его внезапному исчезновению. Видимо, он был ликвидирован младшими офицерами СС по наущению реакционных русских эмигрантов. (Зыков рассказал взявшим его в плен немцам, что с 1931 по 1935 г. служил заместителем редактора «Известий», когда был заключен в тюрьму как коммунистический «уклонист»[87]. В 1939 г. его освободили, и он работал заведующим магазина в Москве, пока в марте 1942 г. не был призван в армию.)
5 мая 1942 г. Зыков запустил новую цепную реакцию, представив так называемый «план практической мобилизации русского народа против сталинской системы». Зыков недвусмысленно призывал к созданию российского правительства во главе с пленным советским генералом, с собственной армией и военно-воздушными силами и к заключению оборонительного союза с Германией. Единственная альтернатива «разумной» немецкой политике, которую он мог себе представить, заключалась лишь в том, чтобы подтолкнуть народ в объятия Сталина. По всей видимости, движение за политическую войну набирало обороты.
Теперь появился и другой тип коллаборационистов. Георгий Николаевич Жиленков, один из ведущих «оппортунистов» среди них, состоял первым секретарем коммунистической партии в одном из важнейших районов Москвы [в 1940—1941 гг. секретарь Ростокинского райкома ВКП(б) г. Москвы], партийным чиновником, который пользовался всяческими прерогативами. В начале войны его назначили политическим комиссаром в армии [в июне 1941 г. назначен членом Военного совета 32-й армии с присвоением звания бригадный комиссар] – факт, который ему удавалось скрывать в течение восьми месяцев после пленения. На короткий период осенью 1942 г. после установления немцами его личности Жиленкова поставили командиром одного из экспериментальных подразделений в зоне ответственности группы армий «Центр», созданного Тресковом и его офицером разведки, полковником Герсдорфом. Первоначально замаскированный под разведывательное предприятие, «Центр экспериментального подразделения», или «Осинторфская бригада», являлся уникальным тем, что его командование находилось в руках русских. Бригаду ликвидировали еще до конца года, когда такие вышестоящие начальники, как Клюге, испугались подобных запретных игр. Однако до провала предприятия Жиленков и его начальник штаба в Осинторфе, полковник Владимир Боярский [Баерский], бывший командир дивизии Красной армии, попытались убедить немцев изменить свой курс. Их первый меморандум, полный антисемитских пассажей, характеризует авторов как явно пытающихся держать нос по немецкому ветру. Жиленков прямо говорил, что «первый вопрос [к таким как он] всегда таков: За что вы сражаетесь? За порабощение России немцами?». То, к чему он призвал, несомненно, являлось германофильской программой, которая тем не менее была бы приемлема и для русских «патриотов». Другое анонимное письмо от «высокопоставленного советского офицера» – по-видимому, Жиленкова – представило аналогичную аргументацию, из которой делался вывод: «Сопротивление на Востоке является ответом на попытку низвести его (советский народ) до статуса «низшей расы».
То, что такие меморандумы не остались совсем без последствий, можно заключить из того факта, что их обсуждали личные адъютанты Гитлера. В ноябре 1942 г. Жиленков и Боярский посетили различные учреждения в Берлине. Несмотря на то что они решительно выступали против «национальной линии» Розенберга, характерными оказались любопытство и поиски новой тактики, распространенной в конце 1942 г., а их визит вызвал интерес в министерстве восточных территорий. После поездки они представили меморандум, в котором утверждалось:
«1. В своей борьбе на Востоке Германия полагается исключительно на вооруженные силы. По-видимому, в Германии считают, будто проблемы на Востоке могут быть решены только лишь силой оружия.
2…Что касается лозунгов типа «борьбы за землю русскую и за Отечество», то Сталин преуспел в подъеме народа на решительное сопротивление…
3. Опыт, накопленный в лагерях для военнопленных и на оккупированных территориях, укрепил в русском народе ощущение того, что он поменял русского полицейского на немецкого, недостаток которого в том, что он иностранец и не знает языка…»
Их рекомендации были столь же прямолинейны. В пересказе немецкого офицера они сводились к следующему:
«1. Торжественное обращение к народам Советского Союза. Оно выразило бы военную цель Германии на Востоке как освобождение народов от сталинской системы, их интеграцию в «Новый порядок Европы» с гарантиями их независимого развития…
2. Создание российского Национального комитета, который будет исполнять роль чего-то наподобие оппозиционного правительства…
3. Для дальнейшей поддержки своих лозунгов, создание комитета Российской народной армии численностью от 50 тысяч до 80 тысяч человек, первоначально набранной из числа военнопленных, а впоследствии увеличенной за счет вербовки из населения страны».
Аргументы и программы политиков становились монотонно повторяющимися. Гражданские и военные; немцы, их союзники, их жертвы; личный состав и полевые офицеры; нацисты и ненацисты; искренние и циничные – в каждой из таких групп имелись сторонники амбициозных усилий, направленных на завоевание поддержки советского населения, проектов, которые, несмотря на все свое разнообразие, казалось, достигали кульминации в требовании создания фиктивного российского правительства, хотя бы лишь в пропагандистских целях. Предложения оставались невостребованными и почти неизменно не влекли за собой последствий. В конце концов, с санкции и, вероятно, поощрения со стороны вышестоящих кругов полковник Ганс Мартин, номинальный руководитель отдела пропаганды вермахта по России, решительно отверг все такие планы. Правительство в изгнании, по его мнению, будет либо подобострастно сотрудничать и в таком случае окажется лишенным престижа, либо будет действенным и авторитетным – и затем будет вынуждено выдвинуть новые требования, которые рейху придется отклонить, дабы не компрометировать свой авторитет и цели. Результатом в любом случае стали бы проблемы и напряженные отношения. Такое мировоззрение полностью соответствовало личному подходу Гитлера и его своеобразной логике. Официально политическая война все еще находилась под запретом.