Движение Власова: первая фаза
Андрей Власов
Из всех событий немецкой восточной политики и нарушения воинского долга советских солдат во время войны движение Власова привлекло наибольшее внимание. Его история и страсти, которые оно вызвало, то, что оно сделало, и, более того, что могло бы сделать, – все это было подробно прокомментировано как друзьями, так и врагами. В качестве фона для борьбы, спровоцированной среди немецких властей, достаточно будет и краткого обзора.
Андрей Андреевич Власов, известный советский генерал, был профессиональным командиром Красной армии крестьянского происхождения, членом ВКП(б) (Коммунистической партии) с 1930 г., которого в 1938 г. назначили военным советником Чан Кайши. Власов начало войны встретил на Украине[89], затем командовал 20-й армией в зимнем сражении за Москву, прославился как один из ее защитников, а после присвоения ему звания генерал-лейтенанта в начале 1942 г. был переведен на Волховский фронт, где в апреле принял на себя командование 2-й ударной армией[90].
Именно после разгрома ударной армии Власов, скрывавшийся несколько недель, был захвачен в плен немцами 12 июля 1942 г. Он сразу же произвел впечатление на своих следователей, как человек, которого можно было «максимально использовать». В течение трех недель после пленения его перевели в Винницу, где он сотрудничал с бывшим командиром 41-й стрелковой дивизии, полковником Владимиром Боярским (Баерским), в составлении своего первого меморандума немцам – на самом деле единственного документа за подписью Власова, несомненно являвшегося плодом его собственного творчества. Меморандум начинался с утверждения, что «сталинский режим» потерял поддержку народа и армии в результате поражений и провалов на родине. Важные сегменты в армии и среди гражданского населения, как заявлялось в меморандуме, «были убеждены в тщетности дальнейших военных действий, которые могли лишь обречь на гибель миллионы людей». Следовательно: «Перед командованием советских армий, а особенно командирами, которые в плену могут свободно обмениваться мнениями, встает вопрос о том, как свергнуть сталинское правительство и как должна быть обустроена новая Россия. Все они объединены целью свержения режима Сталина и изменения формы правления. Существует только один вопрос: следует ли это делать, опираясь на Германию, или на Англию и Соединенные Штаты».
То, что Власов изложил в письменном виде подобные альтернативы, находясь в немецком плену, характеризовало его как человека, который не мог быть «простым искателем политической славы и, соответственно, никогда не стал бы продажным наемником и не пожелал бы возглавить наемников». Действительно, такое впечатление о Власове неизменно подтверждалось даже его самыми яростными политическими оппонентами.
На сторону Германии Власова склонял тот факт, что, в отличие от западных союзников, рейх в данный момент занимался активным уничтожением советского режима – стремился именно к той цели, к которой обратился он сам. Власов с Боярским недвусмысленно предупредили, что их поддержка обусловливалась переменами в политике Германии: «Однако вопрос о будущем России остается неясен. Если Германия не внесет определенности в этот вопрос, это может привести к ориентации на Соединенные Штаты и Англию».
Далее Власов подчеркивал природный патриотизм русского народа и веру в то, что Сталин будет бороться до трагического конца в условиях, которые сделают восстание народа невозможным. По мнению Власова и Боярского, именно советские массы – как военные, так и гражданские – должны стать «ядром внутренней (т. е. коренной) силы противостояния Сталину». Их предложение заключалось в том, чтобы «учредить центр создания русской армии и приступить к ее формированию». Помимо своего военного вклада, добавлял Власов, армия была бы желанной для немцев, поскольку это снимало бы клеймо измены, связанное со службой врагу. (В том же документе содержится докладная записка полковника Михаила Шаповалова, командира советского 1-го Отдельного стрелкового корпуса, захваченного в плен под Майкопом 13 августа[91]. Шаповалов призвал к созданию российского временного правительства «с новыми идеями», формированию антибольшевистской российской армии и разработке политической программы, которая включала бы в себя сельское хозяйство без коллективизации и частное экономическое предпринимательство и собственность.)
По сути, Власов высказал те мысли, которые немецкие сторонники политической войны стали выдвигать после года сражений и разочарований. Его основное мировоззрение, проявившееся в этом первом меморандуме, не было навязано немецкой идеологией, поскольку до сих пор он встречался с немногими – если вообще с кем-либо встречался – из «политиков». Но теперь они моментально объявились. К Власову прикрепили Штрик-Штрикфельдта; Рённе с энтузиазмом поставил в известность органы пропаганды вермахта; 7 августа на допрос Власова отправили Хильгера. Выводы, сделанные из всей этой деятельности, оказались поразительно единодушными: советский режим будет бороться до конца; его ресурсы намного значительнее, чем предполагал рейх; пока еще не слишком поздно для создания политического «центра» за границей, нельзя терять времени.
Сторонники «Свободной России» приветствовали такое открытие, а пропагандисты были довольны тем, что нашли в Власове подходящий и громкий «рупор». С другой стороны, экстремисты чувствовали опасность в его требованиях и самом существовании. Власов не был марионеткой, в чем и состояла – с немецкой точки зрения – его потенциальная ценность и его вызов. Относительно «самостоятельная» фигура, еще не запятнанная связью с немецкими бесчинствами и жестокостями, он мог бы с большим успехом, чем немцы, взывать к советскому народу. Но, как волевой лидер, имеющий приверженцев, он и его движение могли бы также развивать свою собственную деятельность и – именно потому, что им мог сопутствовать успех, – стать потенциально не совпадающими во взглядах или даже враждебными интересам немецкого руководства.
Учитывая ситуацию в Берлине, вполне естественно, что пропаганде вермахта было поручено взять на себя инициативу в «продвижении» Власова. Начальная фаза движения Власова – примерно первый год после его захвата – находилась в руках таких людей, как Гроте и Штрик-Штрикфельдт (которого теперь перевели в 4-й отдел пропаганды в ОКВ). К началу сентября 1942 г. Власова убедили выпустить листовку, в которой он обращался к своим бывшим соратникам: после обзора всех трудностей, пережитых при советском режиме, он призывал к «почетному миру с Германией». Утверждая, что Сталин ведет бесплодную войну в интересах Англии и Америки, он открывал перспективу лучшего будущего и «нового антисталинистского правительства». Вероятно, не все в этой брошюре пришлось по душе Власову; в значительной степени ее писали немецкие пропагандисты; тем не менее он связал себя морально и должен был принять все последствия своего решения.
Характерно, что для немецких покровителей движения Власова – Wlassow-Aktion, как его стали называть, даже первые листовки представляли собой симбиоз идей ориентированных на пропаганду тактиков, готовых пойти на целесообразные уступки, и настоящих сторонников нынешнего «русского де Голля» и будущей «свободной России». Несмотря на численное преобладание, прагматики в целом были достаточно тактичны, чтобы оставить сомнения относительно своих долгосрочных намерений. На самом деле различия между двумя группами становилось все труднее понимать: Власов оказался той притягательной силой, которая быстро объединила их.
Результат воздействия винницкой листовки отмечался как умеренно обнадеживающий. Несмотря на то что подобную статистику было легко сфабриковать, количество советских перебежчиков, по-видимому, возросло. (Фактическое значение листовки не поддается окончательной оценке, так как ее использование совпало с наступлением Германии на Северном Кавказе и на Сталинград, где количество советских дезертиров увеличилось по сугубо военным причинам.) Этот успех или, по крайней мере, заявления об успехе, распространенные пропагандой вермахта, помогли преуменьшить значение того факта, что листовки распространялись без одобрения Кейтеля, Йодля или даже Веделя, главы отдела пропаганды вермахта. Что также поощряло их авторов пойти на следующий шаг. Власова перевели в структуру отдела пропаганды вермахта в Берлине, где он встретился с другими российскими коллаборационистами и активистами – такими как Зыков, который стал лидером левого крыла; Казанцев, тогдашний выразитель мнения НТС, который представлял правых, и другие плененные советские генералы, как, например, генерал-майор Василий Федорович Малышкин[92]. В результате ежедневных дискуссий у этих русских [предателей] постепенно складывалось более системное мировоззрение, в то время как работавшие с ними немецкие офицеры одновременно пытались перестроить свои взгляды и ценности.
Именно Гроте предложил разработать конкретную политическую программу будущего «Комитета освобождения народов России» (КОНР). Еще в сентябре одна из листовок отдела пропаганды вермахта была направлена на то, чтобы начать всеобщую дискуссию о возможностях заключения мира и тем самым парализовать волю Красной армии к сопротивлению. С этой целью поднимался ряд вопросов в виде программы, которая могла стать основой для представления россиян о будущем.
В соответствии с просьбой Власова не включать прямой призыв к дезертирству, Гроте и его сподвижники сформулировали «13 пунктов», которые, в дополнение к прекращению войны, требовали отмены террора и коллективизации сельского хозяйства, увеличения производства товаров народного потребления, «социальной справедливости и защиты от эксплуатации», а также экономических и культурных контактов с остальной Европой. По сравнению с некоторой ранней пропагандой это, безусловно, явилось более приемлемым подходом; в то же время его использование помогло развеять некоторые сомнения Власова по поводу его немецких покровителей.
Однако в долгосрочной перспективе для систематического проведения операций по ведению политической войны с использованием имени Власова требовалось хотя бы молчаливое согласие высших эшелонов власти. Поэтому сотрудники отдела пропаганды вермахта и их сторонники провели две следующие недели, рекламируя Власова среди своих руководителей и сослуживцев. И неизменно их докладные записки, направленные на самый верх, возвращались с отрицательными комментариями, написанными фиолетовым карандашом Кейтеля. Наконец в середине ноября Кейтель недвусмысленно ответил, что не только отвергает план Wlassow-Aktion, но и «окончательно и бесповоротно» запрещает подобные меморандумы. Первая попытка запустить Власова в ход провалилась.
Небольшой круг единомышленников-власовцев внутри и вне отдела пропаганды вермахта вел себя достаточно осторожно, чтобы не форсировать окончательное решение проблемы. Как вспоминает Гроте, «провласовская инициативная группа действовала гибко, поддерживая Власова всякий раз, когда это было необходимо, поскольку считали, что лучше на время отступить, чем позволить ему оказаться «побежденным» другими немецкими ведомствами». Поскольку было невозможным получить разрешение на создание «комитета освобождения» или «правительства в изгнании», следующим шагом стало ведение пропаганды так, как если бы такой комитет существовал. Политически это могло произвести на советское население тот же эффект; с точки зрения пропаганды удовлетворило бы поборников двойных стандартов; тактически успех подобного начинания мог впоследствии использоваться в качестве аргумента для фактического создания такого комитета. Именно таким образом в декабре 1942 г. родился так называемый Смоленский комитет.
Комитет задумывался как фикция, хотя его русские члены, по сути изолированные в представительстве на Виктория-штрассе, и не подозревали об этом. В рамках подготовки к торжественному открытию Русского комитета были составлены воззвание и новая программа, основанная в основном на обращении Гроте в сентябре 1942 г., но также учитывавшая некоторые излюбленные идеи Власова, радикализм Зыкова и солидаризм Казанцева. Обращение завершилось перечислением трех целей: уничтожение сталинизма, заключение «почетного мира» и партнерство России с новой Европой «без большевиков и капиталистов» – удобная формулировка, которая в равной степени устраивала бы нацистов, солидаристов и коммунистов-антисталинистов. Какая бы переоценка ценностей ни предшествовала принятию этого «Смоленского воззвания», Власова и его коллег в конце концов убедили подписать документ, и 27 декабря 1942 г. он появился без всяких фанфар, подписи поставили не в Смоленске, а в Берлине и ожидаемое торжество заменили кружками пива в банальной таверне. Однако всей этой подоплеки внешний мир не знал. Для всех практических замыслов теперь мог начаться новый этап политической войны.
Розенберг и Русское освободительное движение
Из-за неизменно враждебного отношения в штаб-квартире фюрера покровители власовской инициативы искали поддержки со стороны министерства восточных территорий, которое само нуждалось в союзниках, дабы компенсировать посягательства Коха и Бормана. Контакты и дискуссии между сотрудниками Розенберга и пропагандистами вермахта выявили двойственный подход представителей министерства восточных территорий. С одной стороны, последние хотели поддерживать любые усилия по ведению политической войны, особенно если это предоставило бы им новые властные полномочия и нового «союзника». С другой стороны, они не желали взращивать «великорусский империализм» в лице Власова, который, как они опасались, в конечном итоге мог свести на нет сепаратистские проекты ставленников Розенберга и собственные планы министерства восточных территорий по перекройке карты Восточной Европы.
В самом министерстве главным защитником сепаратистов нерусских национальностей СССР являлся Герхард фон Менде, хорошо образованный прибалтийский немец, автор исследования о тюркских и мусульманских группах в Советском Союзе. Он преподавал в Берлине, когда группа Лейб-брандта заручилась его помощью для будущего министерства восточных территорий. Обладая определенным политическим настроем и будучи умелым манипулятором, Менде стал ведущим представителем националистов Кавказа и Центральной Азии. Менде отлично подходил для руководства такой полулегальной деятельностью; как правильно отмечает Торвальд, Менде чувствовал себя лучше чем как дома в этом относительно нереальном мире, основанном в большей степени на надеждах на будущее, чем на насущных экономических или военных проблемах. Обстановка в министерстве Розенберга, позволявшая время от времени посещать Турцию, обеспечивала Менде надлежащую атмосферу и контакты для работы. Таким образом, он и его помощники представляли собой сепаратистский аналог «всероссийского» (и «великорусского») крыла.
Вначале, когда Германия отвергла помощь лидеров старой эмиграции, которые все еще были готовы работать с рейхом, работа Менде в основном состояла из личных контактов с отдельными беженцами. Как ни парадоксально, он поддерживал контакты с некоторыми из эмигрантов, которых Розенберг осудил за участие в совещании у Шуленбурга в мае 1942 г. Более того, после этой конференции Менде «взял на себя» и подготовил «национальные комитеты» для каждой группы – четыре кавказские этнические секции, комитет выходцев из Средней Азии, собирательно отнесенных к Туркестану, и комитеты волжских и крымских татар и калмыков. Долгое время они оставались такими же фиктивными и непризнанными, как комитет Власова (КОНР) для русских. Многие из первоначальных групп были распущены из-за политических разногласий; другие распались сами; в некоторых существовали трения между старой эмиграцией и советскими военнопленными. Тем не менее само существование подобных комитетов являлось характерным направлением в работе министерства Розенберга.
Для Власова, как и для многих советских людей, проблема национальности поначалу казалась несуществующей. Мемуары и воспоминания немецких современников обосновывают недоумение Власова попытками Гроте включить в «Смоленское воззвание» пункт о «национальной (т. е. этнической) свободе». Национальное самоопределение и культурная автономия были для Власова самоочевидны; с другой стороны, политический сепаратизм являлся чуждым понятием, которое он не понимал и интуитивно отвергал. Можно также привести воспоминания Лейббрандта, который был вынужден покинуть свой пост до того, как на заключительных этапах власовского движения конфликт по вопросу о национальности достиг апогея. По его словам, Власов, которого он знал в 1942–1943 гг., «был истинный патриот, не подхалим, не большевик, который с готовностью согласился, что «в будущем никогда не должно иметь место даже малейшее угнетение национальностей». Таким образом, люди Розенберга не нашли явной причины для противостояния «рискованному начинанию Власова, но имели серьезные оговорки на этот счет».
Как говорилось ранее, необходимость русского «освободительного движения» была доказана на переговорах армии с министерством восточных территорий в декабре 1942 г. Проект программы Трескова включал рекомендации для «…создания центрального российского самоуправления или нескольких подобных администраций для различных областей (например, Белоруссия, Украина) под немецким военным руководством. Обеспечение видимости далеко идущей независимости действий этого нового российского руководства, которое должно было бы призывать к построению новой России и отказу от Сталина и большевизма».
Здесь имел место некоторый компромисс: альтернативами являлись центральный всероссийский комитет под руководством Власова или ряд комитетов для каждой из наиболее крупных национальностей, с Власовым в качестве primus inter pares – первого среди равных. Министерству Розенберга, санкционировавшему существование эмбриональных и полуофициальных национальных комитетов в сфере влияния Менде и поощрявшемуся разными пропагандистами от военной администрации, пришлось поддержать формулировку, которая одобряла деятельность Власова при условии, что она будет ограничена «великороссами», и что параллельно будет оказано содействие для нерусских формирований. Наконец 12 января 1943 г. Розенберг согласился поддержать эксперимент Власова в той форме, в которой «Смоленское воззвание» использовалось в форме листовки. Таково было его негласное понимание того, что 1) обращение Власова должно быть ограничено только русскими (великороссами), а министерство восточных территорий продолжало пользоваться своей монополией на нерусские территории и народы СССР; 2) оно представляло бы собой всего лишь пропагандистский маневр; и 3) его пропаганда адресовалась бы исключительно советской стороне линии фронта, а не регионам под контролем немцев и, в частности, не территориям под юрисдикцией министерства восточных территорий. (В полуофициальном обзоре движения Власова, подготовленном в министерстве восточных территорий, Лабе написал в ноябре 1944 г.: «Политически Власов должен был стать представителем великорусского народа в борьбе против большевизма… Позиция рейхсминистра Розенберга заключалась в том, что использование Власова должно было носить исключительно военный характер и что против этого не может быть никаких возражений…» Действительно, тот факт, что всю инициативу описали Розенбергу как механизм, созданный армией и для армии, вероятно, помог оказать влияние на него, чтобы он поддержал движение Власова.)
Сразу же, вслед за принятием этого решения, в министерстве Розенберга подготовили ряд меморандумов, с тем чтобы представить фюреру всеобъемлющий план ведения политической войны. По сути, они снова советовали поддержку частной собственности, свободу вероисповедания и, наконец, обеспечение «равенства» между народами СССР. Документ, который Розенберг направил Гитлеру 16 января, отражал именно эти цели. На нескольких страницах заново формулировались основные аргументы, озвученные руководством военных администраций: народное негодование немецкими методами набора «остарбайтеров», отсутствие товаров народного потребления, враждебность к колхозной системе, злоупотребления и некомпетентность немецкого чиновничества.
«Со своей стороны, – продолжал Розенберг, – военная ситуация доказала целесообразность использования в значительном количестве русских, украинцев, кавказцев и др. на оккупированных территориях для войны с партизанами, а также в активных боевых действиях на фронте… Все эти люди поднимают один и тот же вопрос: если мы рискуем своей жизнью против большевистского рабства, мы должны знать, за что мы боремся; превращение большевистского рабства в немецкое не может быть прочным стимулом для борьбы».
Розенберг почти дословно воспроизвел слова Трескова, Штауффенберга и Гелена; и, как бы подчеркивая важность своего заявления, информировал Гитлера, что «по данному вопросу существует полное согласие между всеми ответственными наблюдателями в тыловых районах групп армий, в ОКБ, ОКХ, ОКЛ [Главное командование люфтваффе (ВВС)], а также в министерстве оккупированных восточных территорий. Предложения по обеспечению большего добровольного участия в долгосрочной перспективе сводятся к формированию как бы оппозиционного правительства, причем командиры на линии фронта думают прежде всего о русском оппозиционном правительстве. Эти предложения делались в течение нескольких месяцев; они чрезвычайно конкретны и, в частности, оправданы тем фактом, что у значительного количества Hiwis [ «хиви»] имеются миллионы иждивенцев в стране, и обоснованы необходимостью принятия подобных мер в интересах укрепления германского фронта…».
Идея была совсем не нова; сам же меморандум Розенберга Гитлеру был уникален. Однако, высказав все это, Розенберг продолжил внедрять в данную презентацию собственную национальную схему.
«Создание оппозиционного правительства только для великороссов кажется невозможным. По определенным политическим и военным причинам представителей различных национальностей отделили от основной массы военнопленных; в частности, были созданы легионы для антибольшевистских и «антимосковских» народов, то есть жителей Туркестана, крымских татар и кавказцев. Национальные чувства всех нерусских народов требуют залога свободы для их родины без московского ига. Для вышеуказанных национальностей были созданы национальные рабочие комитеты, с которыми министерство оккупированных восточных территорий – правда, неофициально – работало (газеты, переводчики, политическое образование и т. д.)».
Вследствие этого Розенберг предлагал, что «если нам потребуется создать русский антибольшевистский центр и официально подтвердить его существование, то необходимо будет сформировать и провозгласить – так, чтобы это видели все, – бок о бок с русскими различные национальные представительства…». Розенберг полагал, будто русских можно вынудить признать, что их существование ограничено тем, что он считал «великоросской этнической территорией», если новое политическое устройство будет провозглашено самим Гитлером.
Проблема национальных комитетов – одного или нескольких – никоим образом не была разрешена. На мгновение она отступила перед лицом неожиданного развития событий. Заручившись согласием Розенберга, пропаганда вермахта поспешила выпустить миллионы листовок, подписанных фантомным Смоленским комитетом и обращенных к россиянам как к соотечественникам. В течение десяти дней немецкие самолеты начали сбрасывать их в тылу врага. И вот несколько немецких самолетов, «сбившись с курса», «по ошибке» сбросили листовки на оккупированную Германией территорию, нарушив соглашение, предусматривавшее их применение только против вражеских войск. «Ошибку» заранее спланировали, и заслуга здесь в значительной степени принадлежит Штрик-Штрикфельдту. (Зыков заранее знал о предстоящей диверсии и однажды вечером сказал коллеге по Виктория-штрассе загадочную фразу: «Ну вот, маленького джинна выпустили из бутылки».) К лучшему или худшему, но деятельность Смоленского комитета как политического фактора стала официальной, поскольку значительные слои советского населения, находившегося под контролем Германии, теперь узнали о его существовании. О том, что он на самом деле жил только на бумаге и в сознании нескольких людей, люди на Востоке знать не могли.
Примерно 28 января 1943 г. Розенберг узнал об «ошибке» и уже на следующий день потребовал расследования и наказания виновных. Расследование так затянули, что невозможно было найти никаких доказательств, а разгром под Сталинградом отодвинул его на задний план. Розенберг был достаточно раздражен, чтобы немедленно просить аудиенции у Гитлера: прежде всего, он опасался, что «любители России» пытались довести дело до конца, представив свершившимся фактом провозглашение Смоленского комитета новым политическим органом, ответственным за весь Советский Союз, – или его представителем. Как несколько месяцев спустя Розенберг объяснил в письме Кейтелю, он был крайне возмущен.
«После того как воззвание генерала Власова было, в нарушение соглашения, ошибочно сброшено, – писал Розенберг, – в том числе и на оккупированной нами территории, это (власовское) предприятие стало известно повсеместно. Еще 26 февраля 1943 г. я говорил генералу Хельмиху, что считаю невозможным, что генералу Власову со своими людьми стоит и дальше оставаться в Берлине…
Я хочу помочь предотвратить политическое развитие на Востоке, которое, при определенных условиях, привело бы немецкий народ к столкновению с некой формой централизации, охватывающей все народы Востока. Как мне кажется, смысл нашей политики может быть только в том, чтобы способствовать органичному развитию, которое не дает новой пищи великоросскому империализму, а, наоборот, ослабляет его посредством принятия во внимание других, как раз нерусских интересов и ограничением русского народа тем Lebensraum – жизненным пространством, на которое он имеет право».
Розенберг протестовал, но армию остановить не мог. Ни враги в ставке Гитлера, ни соперники в пропаганде вермахта его не слушали. Распространение листовок положило начало более активной фазе власовского движения, которое стимулировалось мучительным самоанализом, охватившим рейх после Сталинграда. Долгосрочные идеологические цели были отложены на неопределенный срок в пользу более безотлагательного использования Востока. В этом контексте можно было утверждать, что «эксплуатация» ситуации с Власовым стала естественным мерилом немецких своекорыстных интересов.
Подробности совещания Гитлера с Розенбергом 8 февраля 1943 г. остаются в тени; протокол отсутствует. Наиболее реальный из двух вариантов содержится в второстепенном меморандуме, который бригадефюрер СС Циммерман, старший политический сотрудник министерства оккупированных восточных территорий, направил Гиммлеру в качестве дополнения к своему протоколу совещания от 18 декабря. Согласно этой версии, Розенберг получил согласие Гитлера на создание «своего рода национального комитета» – не для фактического самоуправления, а в качестве «символа» возможных планов автономии «какого-либо рода» – одного для Украины, а другого для России в зоне ответственности группы армий «Центр». «В настоящее время основная цель этих национальных комитетов должна находиться в области пропаганды», – сообщал Циммерман, добавляя, что планы также подразумевают символическое объединение коллаборационистских войск в Русскую освободительную армию.
Казалось, версия Циммермана звучала даже слишком определенно. В другом докладе, подготовленном Кернером для Геринга, содержалось более умеренное и, возможно, более правдоподобное изложение: Розенберг, утверждалось в нем, теперь признал, что «власть большевизма может быть преодолена только путем активного использования в [нашей] борьбе коренного населения», – идея, которая стала актуальной в «самых широких кругах и особенно продвигается вермахтом». Он предоставил бы автономию государствам Прибалтики и создал бы по отдельному национальному комитету и по легиону для каждого народа – для русских и украинцев – в основном в пропагандистских целях. Кернер утверждал (кажется, правильно), что Гитлер не принял никакого решения, а просто попросил Розенберга представить свои дальнейшие проекты и предложения.
Настоящие затруднения Розенберга проявились на его встрече со своими главными советниками два дня спустя. С одной стороны, он опасался, что пропаганда Власова и вермахта покончит со всей политической проблемой и оставит его и сепаратистов не у дел. С другой стороны, Розенберг понимал, что деятельность Власова набирает обороты, чего он никогда не сможет добиться для своих ставленников, и, следовательно, стоит воспользоваться этим, дабы обеспечить его национальным комитетам легальное и гласное существование. Наконец – и это было симптоматично для его подхода, – Розенберг сохранял двусмысленность в вопросе об украинском комитете: он нуждался в нем как в противовесе русскому, однако опасался организовывать его в Киеве, Ровно или Харькове, дабы крайние националисты, чьи интересы отличались от интересов рейха, не взяли в нем верх. В конце концов, его ответ состоял в том, чтобы отказаться от создания украинского национального комитета (или даже консультативных советов на районном и уездном уровне) и отдать предпочтение украинскому комитету, действующему вне пределов Украины.
Лейббрандт, который вместе с Менде, Клейстом и Кинкелином присутствовал на встрече, заново сформулировал задачу в двух листовках, сброшенных по запросу пропаганды вермахта. (Этими двумя листовками являлись «Смоленское воззвание» и еще одно обращение за подписью Власова и Малышкина от 30 января 1943 г. Последняя листовка пыталась частично нейтрализовать «колониальную» пропаганду, выдвигая лозунг: «Русский народ – равноправный член семьи свободных народов Новой Европы», а затем цитировала выступления Гитлера и осуждала Черчилля и Рузвельта. Нет никаких доказательств того, что Власов или Малышкин действительно написали или даже подписали это не столь искусно составленное обращение.) Принимая во внимание их успех и те ожидания, которые они вызвали, Лейббрандт начал: «ОКВ и отдел пропаганды вермахта предлагают срочное создание фактического национального комитета, дабы пропаганда от его имени не воспринималась как блеф и не создавала мгновенный эффект бумеранга». Он предлагал создать русский комитет в Орле или Смоленске с полномочным представителем министерства восточных территорий; при этом для украинцев и кавказцев должны быть сформированы отдельные национальные комитеты. Лейббрандт кратко подвел итог плана: «Следует начать с того принципа, что все народы Советского Союза являются равноправными партнерами в европейской семье народов [неожиданный отход от прежних взглядов]. Чтобы, таким образом, великороссы больше не стояли выше других народов Советского Союза, но находились среди них и ниже [ «unter ihnen» – формулировка, подразумевающая двоякое толкование: как «среди», так и «под»]».
В последующие недели, когда решение о национальных комитетах висело на волоске, министерство восточных территорий не бросало свои планы по созданию одновременно русского комитета, с участием Власова и других генералов-перебежчиков, и украинского комитета. В то время как устав украинской организации был составлен без затруднений, оставались две основные проблемы, заключавшиеся в том, как такой орган мог действовать перед лицом политики Эрика Коха на Украине и какие представители или известные националисты могли быть включены в комитет, в то время как ОУН по сути вела тайную борьбу против рейха. Пока обсуждались эти проблемы, становилось все более очевидным, что судьба украинского комитета также зависит от двух решений, которые, скорее всего, будут приняты на самой вершине нацистской пирамиды: от исхода яростного спора Розенберга с Кохом и судьбы движения Власова.
Приближаясь к кульминации
С немецкой точки зрения «Смоленское воззвание» произвело весьма благотворный эффект. Сразу несколько армейских структур на Востоке захотели узнать, почему это воззвание не получило поддержку в местной, спонсируемой Германией прессе и в форме народных митингов. Даже Лейббрандту пришлось признать, что эффект русских листовок был «очень хорошим». Ежемесячная сводка из различных сфер военной администрации в исключительно ярких выражениях (возможно, несколько приукрашенных в Берлине ad usum delphini – для высших сфер) сообщала о влиянии «Смоленского воззвания» на гражданское население. По мнению группы армий «А», воззвание «вызывает крайний интерес. Население ожидает дальнейших публикаций и мер в том же духе». Группа армий «Центр» сообщала, что движение Власова получило народное одобрение, однако тут жизненно важно «единообразное руководство» всеми действиями. Точно так же группа армий «Север» обнаружила, что «и здесь деятельность генерала Власова также находится в центре внимания. Считаем крайне необходимым сделать деятельность комитета реальной, с тем чтобы наша пропаганда не утратила доверия населения».
Инициативная группа организовывала Власову поездку по оккупированным территориям, где он мог обратиться к населению и Osttruppen – которые, хотя все еще рассредоточенные по подразделениям размером не более батальона, высокопарно назывались Русской освободительной армией (известной по своей русской аббревиатуре как РОА) и должны были считаться военным – и в той же степени фиктивным – аналогом Смоленского комитета. Если на самом деле – и в соответствии с законом – в сознании своих членов и многих немцев РОА находилась в «фантомной стадии», тем не менее в ней имелся символический и содержательный смысл.
С некоторыми оговорками поездка Власова прошла успешно. Не будучи больше военнопленным, он действовал как «свободная» личность и общался с множеством русских; к тому же он имел возможность представить свое дело немцам такого ранга, как фельдмаршал Клюге. После публичного выступления в Смоленске Власов отправился в Могилев, где выступал с лекциями перед группой русских офицеров [-коллаборационистов]. Согласно внутреннему немецкому отчету, Власов высказался за честный союз с Германией. «Он не желал возрождения старого (царского) режима, как это могли себе представить некоторые эмигранты; он отвергал капитализм точно так же, как отвергал и большевизм». В сильных выражениях Власов заявил в присутствии немецких чиновников: «Русский народ жил, живет и будет жить. Никогда не удастся свести его к статусу колониального народа». Затем Власов обратился к группе немецких чиновников пониже рангом и набросился на «серьезные злоупотребления» в немецкой политике. «Он считал, – продолжалось в отчете, – что без сотрудничества с населением на оккупированных территориях… Германия в течение нескольких лет проиграет войну из-за истощения людских и материальных ресурсов… Если у Германии нет намерения порабощать или колонизировать (Советский Союз), то этот факт должен быть немедленно отображен в авторитетных заявлениях и соответствующих деяниях».
Отчет об этом обращении привлек серьезное внимание. Фельдмаршал Кюхлер [группа армий «Север»] согласился с тем, что «миссия генерала Власова обречена на неудачу, если в ближайшее время не будут даны четкие указания по поводу политики Германии в отношении России». Генерал-комиссар Эстонии Лицман и представитель МИД в штаб-квартире Лозе Адольф Виндеккер сошлись во мнении, что наиболее актуально стояла задача предоставления удовлетворительного ответа на вопрос населения: «Какое нас ждет будущее?» На следующий день Виндеккер написал в МИД, что «все больше голосов утверждают, что нынешний этап войны на Востоке решается в основном в политическом плане… Поэтому мы должны сделать все, дабы укрепить подлинное и самоотверженное сотрудничество помогающих нам людей».
Вернувшись в Берлин в середине марта, Власов написал, как представляется, нелицеприятный отчет. Его единственная доступная версия, представленная Торвальдом, в свете других материалов кажется заслуживающей доверия. Это заставило некоторые немецкие круги возмутиться Власовым больше чем когда-либо. (Торвальд ошибочно утверждает, что Власов вернулся в Берлин к 10 марта: в вышеупомянутом отчете из Могилева цитируется его речь, произнесенная там 13 марта. С другой стороны, тот факт, что Власов действительно представил доклад, подтверждается независимыми источниками.) В дневниках Геббельса имеется запись от 29 апреля 1943 г. с тем смыслом, что «министерство восточных территорий отложило дело Власова в долгий ящик. Нельзя не удивляться отсутствию политического инстинкта у нашей центральной берлинской бюрократии». Фрагмент другого меморандума Власова, Малышкина и Жиленкова (в качестве председателя, секретаря и члена Русского комитета соответственно), имеющегося в оригинале на русском языке, был, по-видимому, представлен в министерство восточных территорий; его содержание предполагает, что он датируется тем же периодом времени. Меморандум призывал к созданию компактной Русской освободительной армии, с формированиями размерами до дивизии, со своим собственным командованием, с собственными знаками отличия и формой (хотя бы только потому, утверждали они, что ношение немецкой формы «рассматривается населением и самими добровольцами как акт измены Отечеству»). Что касается политической стороны, то меморандум «требовал публичного провозглашения существования, целей и программы комитета; предлагался свой подход к ряду конкретных военнопленных генералов и офицеров, которые, по всей вероятности, могли присоединиться к комитету; и, по крайней мере на словах, поддерживал идею «Новой Европы» под руководством нацистов. По важнейшему национальному вопросу меморандум доказывал «нежелательность организации отдельных национальных комитетов (украинского, грузинского, армянского, узбекского и т. д.)», поскольку в результате наступит раскол, а не объединение всех сил, борющихся за свержение большевизма. Принимая как должное право всех советских национальностей на самоопределение, меморандум призывал отложить «до победы» вопросы границ и будущего политического устройства.
«Массы русского населения, – писал Власов, – особенно образованные слои, смотрят сейчас на эту войну как на немецкую захватническую, в результате которой завоеванная российская территория перейдет к Германии, Россия исчезнет как государство, а русский человек будет сведен к положению белого раба. Немецкая пропаганда опровергает эти утверждения, не имея при этом четкой программы… Одна лишь ненависть к большевизму больше не может мобилизовать русский народ. Население хочет знать, за что оно должно сражаться и проливать свою кровь – за какую новую Россию».
Повторяя в основном те же критические замечания, которые он высказывал в Могилеве в отношении принудительного труда, злоупотреблений местной администрации, произвольных арестов и террора (это совпадение придает дополнительную достоверность тексту Торвальда), Власов продолжал: «Все это привело к радикальным переменам в отношении населения к Германии. Поэтому необходимо изменить немецкую политику в отношении русского народа и дать ему веру в сотрудничество со всеми народами Европы».
Похоже, все – и немцы и русские – независимо друг от друга пришли к одинаковым выводам и аналогичным формулировкам политической борьбы и радикального изменения восточной политики. Никто не переставал задаваться вопросом, является ли ситуация вообще «обратимой» и могло ли даже самое великодушное и просвещенное поведение на Востоке убедить население в том, что немцы являются меньшим злом, чем Советы, или нивелировать патриотизм и ненависть, которые воодушевляли Красную армию. Возможно, в качестве поучения, а не подлинной оценки Власов добавлял, что нельзя рассчитывать на доверие Osttruppen к немцам; тем не менее «сегодня все еще возможно завоевать их доверие ради великой борьбы. Завтра будет слишком поздно».
В то время как движение Власова набирало популярность и поддержку в немецких кругах, конкуренты соперничали с пленным генералом за лидерство в российском движении перебежчиков. Некоторые русские реакционные эмигранты отказывались «признавать» Власова и его сподвижников, считая их продуктом и невольными пособниками коммунизма. Сепаратистские национальные комитеты, а также профашистские казачьи лидеры, такие как атаман Петр Краснов, выступали против права Власова представлять все народы Советского Союза. Демагоги и несостоявшиеся полководцы продвигали в оккупированных районах свои кандидатуры на руководящие посты. (Сюда включались попытки 2-й танковой армии протолкнуть Каминского, скандально известного русского нацистского «реформатора» и военачальника в брянских лесах, в комитет Власова, с тем чтобы сделать его более представительным – скоротечная попытка, которую поддержал даже сам Клюге.) Даже немецкие чиновники русского происхождения добивались поддержки своих частных политических «освободительных» движений. В частности, Карл Альбрехт (Доев), немец, уехавший в Россию в 1924 г. и сумевший стать заместителем народного комиссара лесного хозяйства, вернулся в Берлин в 1930-х, где присоединился к министерству пропаганды Геббельса. Руководя «черной» русскоязычной радиостанцией, Альбрехт весной 1943 г. обратился за поддержкой к Лиге борьбы за социальную справедливость, программа которой призывала к спасению России от евреев и большевиков и к почетному миру. Если и должен был быть российский лидер, говорил Альбрехт друзьям, то сам он когда-то занимал более высокую должность, чем Власов. После войны Альбрехт стремился представить свою позицию и роль в военное время в совершенно ином свете. Однако и его показания в защиту Бергера, и его «мемуары» следует считать абсолютно недостоверными.
Между тем рост движения Власова позволил усилить армейскую пропагандистскую кампанию. Самому Власову предоставили штаб-квартиру (или, точнее, поместили под домашний арест) в шикарном пригороде Берлина; в Дабендорфе создали тренировочный лагерь для пропагандистов РОА; русскоязычные газеты – «Заря» для гражданских лиц и «Доброволец» для РОА – были реорганизованы и расширены; в середине марта немецкая пресса впервые опубликовала обращение Власова – событие, которое вызвало значительный резонанс за рубежом; и в апреле 1943 г. в Брест-Литовске (Бресте) состоялось совещание бывших – а ныне военнопленных – офицеров и солдат Красной армии при участии ведущих сотрудников Власова.
В целом немцы, казалось, были довольны успехом этой деятельности. В то время как большинство военнопленных оставались враждебными, недоверчивыми или пассивными, к батальонам присоединились тысячи, которые шли под обобщенным названием РОА; еще больше людей на Востоке поддалось харизме Власова и стало задаваться вопросом, действительно ли фундаментальный разворот в немецкой тактике находится не за горами. Воодушевленная успехом первой поездки Власова, пропаганда вермахта организовала новую серию выступлений и обращений, на этот раз отправив его на север, в Ригу, Псков и Гатчину. Там его приняли столь же благоприятно. Как записано в дневнике экономической инспекции в Пскове – ни в коей мере не симпатизировавшего Власову ведомства, «Власов – великолепный оратор и производит впечатление честного и очень умного человека, уверенного в своих целях. Он говорил о своей карьере, о своем отношении к большевизму и Сталину, о своих впечатлениях о Германии, о необходимости сотрудничества. В 1812–1813 гг. русские помогли немцам освободиться; теперь немцы отплатили бы, вернув этот долг, позволив русским построить свой новый дом. Только самоотверженным трудом новая Россия может занять свое место в Новой Европе, одинаково далекой от большевизма и капитализма, и обеспечить себе новое, безопасное, счастливое существование. Русские с величайшим вниманием слушали Власова и бурными аплодисментами демонстрировали свое одобрение… Появление Власова, как он сам в шутку заметил, развеяло все слухи о том, что он умер или вовсе никогда не существовал. Совершенно излишне и нецелесообразно, – добавлял немецкий протоколист, – беспокоиться, не запаздывает ли это предприятие [т. е. Власова], каковы его перспективы и имеет ли Власов искренние намерения».
В то же время покровители Власова также казались довольными усилиями, направленными на советскую сторону линии фронта. Даже Геббельс прокомментировал это: «Из ряда заявлений большевистских пленных я понимаю, что обращение генерала Власова все-таки вызвало некоторую дискуссию в советской [Красной] армии. Его обращение будет еще эффективнее, если мы более энергично его поддержим…»
А генерал Хельмих, который номинально «командовал» всеми Osttruppen, писал: «Попытки использовать русских для обращения к русским имели убедительный успех. Например, использование брошюр, подписанных Русским комитетом генерала Власова и создающих впечатление русской группы, сотрудничающей с Германией, дало желаемый эффект. По сообщениям военнопленных и приказам, которые нам удалось услышать, советское правительство запретило разговоры на тему Русской освободительной армии и обязало органы безопасности обращать особое внимание на брошюры Власова».
После тщательной подготовки 20 апреля была начата операция Silberstreif – «Серебряная полоса», направленная на наращивание темпов добровольного дезертирства из Красной армии. Впервые исходная пропаганда дезертирства, антисемитизм и материальные стимулы были подчинены совместному призыву Русского комитета и обещанию немецкой армии обращаться со всеми дезертирами особо и лучше, чем с другими военнопленными. Основной приказ № 13, изданный за подписью Цейцлера, воспроизведенный в виде листовки на русском языке и сброшенный в больших количествах на советскую сторону линии фронта, разъяснял, как следует хранить деньги, ценности, знаки отличия и награды добровольным перебежчикам, которых должны были разместить в хороших казармах, выдать им продовольственные рационы, гарантировать лучшую медицинскую помощь и свободное возвращение домой после войны. Такие люди не должны считаться военнопленными; по истечении одной недели им будет предоставлен выбор: присоединиться к РОА или одному из национальных «освободительных» подразделений или работать в качестве гражданских лиц в удерживаемых Германией регионах. В качестве существенного отхода от прежней практики этот указ предусматривал «удовлетворение культурных потребностей» перебежчиков, включая литературу, музыкальные инструменты и показ кинофильмов. Это также касалось политкомиссаров Красной армии. На эти веяния быстро отозвались нижние эшелоны на фронте. Типичен в этом отношении следующий приказ по 2-й танковой дивизии: «Исходя из понимания того, что в настоящее время среди русских наблюдается большая готовность к дезертирству, необходимо вести значительно более интенсивную пропаганду, направленную на побуждение к нему… Русский солдат должен быть убежден, что он дезертирует не к своим врагам, а к своим землякам, которые борются против коммунизма за свободную, независимую Россию и с которыми обращаются соответствующим образом».
Число дезертиров возросло с 2500 человек в мае до 6500 в июле. Вызывает сомнения, насколько это увеличение было связано с листовками; дезертирству способствовали другие различные факторы, включая погоду. Конечно, статистическая разница, интересная хотя бы в качестве пробы психологической войны, оказалась не слишком существенной, чтобы повлиять на ход сражений. Немецкое контрнаступление [операция «Цитадель»], которое должно было начаться почти одновременно с «Серебряной полосой», было отложено и в конце концов провалилось, не принеся заметных результатов. И тем не менее первые сообщения в майских листовках 1943 г. провозгласили кампанию успешной.
В то же самое время престиж движения Власова поднялся в глазах немцев благодаря официальной советской реакции на него. После нескольких месяцев молчания, весной 1943 г. Москва, по-видимому, сочла вызов слишком серьезным, чтобы его игнорировать. В то время как населению на советской стороне никогда не рассказывали о деятельности Власова, Главное политическое управление Красной армии начало «отвечать» публикациями и статьями в армейской прессе и лекциями в войсках, где разоблачались власовские листовки или радиопередачи. В доброй советской манере Власова теперь называли троцкистом, соратником Тухачевского и немецким и японским агентом еще с довоенных времен. Эта контрпропаганда поражала тем, что она касалась исключительно карьеры Власова, планов немцев и их бесчинства в России – колониализма, жестокостей и злоупотреблений. Москва не предпринимала никаких усилий для противодействия политической или социальной стороне программы Власова.
Нет!
Кризис наступил совершенно неожиданно. 4 марта 1943 г. Гиммлер направил Борману меморандум: «Будьте добры сообщить фюреру, что, по моей информации, вермахт создал и предает гласности существование Русского комитета и Русской освободительной армии. Что явно противоречит недавним директивам фюрера. Прошу предоставить мне информацию о решении фюрера».
Действуя месяцами под покровом незаконности и привлекая повышенное внимание в Германии и за рубежом, вся власовская инициатива не могла не вызвать враждебного отношения различных кругов: от российских реакционеров и нерусских сепаратистов до нацистских экстремистов как в СС, так и во фракции Бормана – Коха. Как только внимание сосредоточилось на деятельности Власова, в течение нескольких недель были с легкостью собраны порочащие доказательства против него и его соратников. В частности, протесты и негодование вызывало его выступление в Гатчине. Как-то Власов заявил, что надеется стать гостеприимным хозяином, принимающим немецких офицеров в освобожденном Ленинграде. Как мог этот советский военнопленный, яростно восклицали экстремисты, нагло мечтать о том, чтобы развлекать победоносных немцев в Ленинграде, который фюрер намеревался стереть с лица земли! В середине апреля началось официальное расследование и зазвучали практически не завуалированные угрозы – от Кейтеля до Веделя – по поводу политических заявлений Власова. Если ранее ненацистские высказывания списывались на счет продуманной пропаганды или принимались на веру, как «меньшее зло», теперь они привлекли внимание главнокомандования, и отдел пропаганды вермахта был вынужден отчаянно запрещать поддержку своего протеже на высоком уровне. Во многом благодаря настойчивости Гелена в том, что Смоленский комитет необходим из разведывательных соображений, первая буря стихла. Его сторонники, однако, не питали иллюзий относительно преходящего характера такой отсрочки: в середине мая ОКВ представило всю проблему целиком Гитлеру.
19 мая фюрер разрешил противостояние Розенберга и Коха в пользу экстремистов. Хотя конкретно Власов здесь не фигурировал, это решение по сути нанесло удар по механизму концепции политической войны в целом. Сторонники Власова быстро предприняли попытку сплотить сторонников поддержки своего проекта. В ведомстве генерал-квартирмейстера (и от его имени) Вагнер и Альтенштадт проявили крайнюю активность; Тресков и Герсдорф даже убедили Клюге одобрить проект в письменном виде. Гелен написал длинный доклад, пытаясь показать, что, поскольку проект Власова был запущен в качестве пропагандистского маневра, рейх не мог оставить его без серьезной потери престижа, тогда как положительный эффект от его использования был настолько велик, что возможно, жизненно важно – и вполне безопасно – сделать следующий шаг: провозглашение Гитлером самоуправления в России под руководством Власова. Гелен осуждал министерство Розенберга за проволочки и отсутствие энтузиазма в отношении Власова, который «доказал свою абсолютную надежность… и знает, что для него пути назад, к Сталину, нет». Приложения к меморандуму, направленному в ставку Гитлера, включали в себя отчеты о реакции СССР и Запада в отношении Власова.
Наконец, через Бройтигама была предпринята попытка заручиться поддержкой Розенберга. Если военные не могли рассчитывать на то, что их представителем станет Кейтель, то, возможно, министр восточных оккупированных территорий представит этот вопрос с политической точки зрения? Однако Розенберг не захотел снова подставлять свою голову. На мгновение министр восточных оккупированных территорий забыл о своей антимосковской предвзятости; если бы движение Власова похоронили, то же самое случилось бы и с его сепаратистскими комитетами. Информированный о том, что вопрос должен был быть решен лично Гитлером, он направил в ОКВ своеобразный план использования Osttruppen в психологической войне, призывая к назначению полномочных представителей министерства восточных территорий в каждую группу армий «для контроля и политического руководства этой деятельностью». В конце концов, Розенберг позволил убедить себя уведомить Кейтеля о своем желании вместе с Йодлем встретиться с фюрером – по поводу Власова. Также он направил Борману новый проект по созданию комитетов для различных советских национальностей, а также заявление с целью показать одобрение Власовым будущего создания суверенных Украины и Кавказа.
Успокоив свою совесть – как и настойчивых помощников, – Розенберг отправился на Украину. В его отсутствие 8 июня 1943 г., на совещании с Кейтелем и Цейцлером, Гитлер нанес движению Власова последний удар.
Одной из причин, по которой Кейтель настаивал на том, чтобы передать решение всей проблемы фюреру, была перспектива объединения РОА, предложенного ради поражения советских войск в одной из основных листовок, использовавшихся в операции «Серебряная полоса». Само по себе это не вызвало гнев фюрера. Отделяя психологическую войну от политических намерений, Гитлер не видел ничего пагубного в подобных обращениях, даже несмотря на то, что они превышали санкционированные ограничения на использование имени Власова. Реальная опасность, как считал фюрер, заключалась в политических последствиях, которые не Красная армия, а некоторые немцы, такие как Клюге, усматривали в этой тактике. Важно было держать власовскую пропаганду именно таким образом: не допускать ее разрастания в действительно политическое движение. Германия не нуждалась в лидере-коллаборационисте из коренных жителей России: «Нам следует избегать даже малейшей поддержки мнения, будто таким образом [возвеличивая Власова] мы могли бы на самом деле найти компромиссное решение – что-то наподобие так называемого свободного или национального Китая (Ван Цзинвэя)[93] в Восточной Азии».
Как Кейтель перефразировал пожелания фюрера, «мы рассматриваем подписание этих пропагандистских листовок Власовым и национальным комитетом как чисто пропагандистское действие».
Решение Гитлера ограничило Власова предоставлением своего имени для немецких пропагандистских обращений, адресованных другой стороне линии фронта. Что касается оккупированной территории, то «мне вообще не нужен в наших тыловых районах этот генерал Власов». Любопытно, что Гитлер ощутил то, что не смогли почувствовать многие из немецких покровителей генерала: перспективу, что РОА и ее политическое руководство могли бы однажды порвать с нацистами. «Мы не должны передавать [Osttruppen], – заключил Гитлер, – третьим лицам, которые получают их в свои руки, а затем говорят: «Сегодня мы с вами, и завтра нет».
В очередной раз Гитлер оказался более последовательным, чем его «гибкие» подчиненные. Непримиримый характер германо-русских отношений, как их видел Гитлер, наглядно проявился в его замечании о том, что «если бы коллаборационисты выступали против интересов своего народа [сотрудничая с Германией], то у них не было бы чести; если бы они пытались помочь своему народу, они были бы опасны». Учитывая цели и методы фюрера, серьезное политическое сотрудничество Третьего рейха и антисталинистской России было попросту невозможным.
Решение фюрера сигнализировало о внезапной приостановке кампании политической войны. На одном из совещаний Гитлер разрушил планы трех групп, которые работали, хотя и с противоположными целями, над различными вариациями политических вопросов. Он нанес решительный удар по политике противодействия Коху Розенберга и по продвижению последним нерусских сепаратистов, по армейским сторонникам более крупных и лучших Osttruppen и по защитникам политического движения Власова.
Этот вопрос имел достаточно важное значение для Гитлера, чтобы обсудить его в специальном обращении, доставленном командующим групп армий 1 июля 1943 г. Он выразил озабоченность по поводу того, что ценность продвигаемых армией вспомогательных местных формирований сильно переоценена и что прежде всего из их создания не следует делать никаких политических выводов. Немецкий солдат интересовался не программой русской или украинской свободы, утверждал фюрер, а перспективой послевоенного расселения на Востоке в качестве фермера-первопроходца. Проблема, как выразился Гитлер, заключалась в том, чтобы «…найти путь, который, с одной стороны, ведет к цели – формированию батальонов на Востоке – и, с другой стороны, позволяет избежать их становления армиями и дачи политических обещаний, которые нам когда-нибудь придется выполнять…».
Между тем Кейтель составил официальное письмо Розенбергу, содержащее вердикт фюрера. Краткое изложение меморандума, касающегося не только Власова, но и нерусских национальных комитетов, гласило:
1) Национальные комитеты не должны использоваться для набора добровольцев.
2) Власов не должен появляться на оккупированной территории.
3) Что касается продолжения работы власовской пропаганды, то фюрер не отказывается от своего согласия лишь в том случае, если ни один из пунктов программы Власова не будет осуществляться без прямой санкции Гитлера. Ни одно немецкое ведомство не должно серьезно относиться к приманке (lockmittel), содержащейся в 13 пунктах программы Власова.
Как только решение было принято, послушные последователи Гитлера быстро выстроились в очередь. Йодль, ссылаясь на слова Власова, сказал Кёстрингу, что «только самые глупые телята выбирают своих мясников»: русское «освободительное движение» слишком взрывоопасное оружие. Эрих Кох рьяно повторил позицию фюрера: армия Власова не могла стать ничем иным, как «остывшим кофе». Было глупо, заявил он немецкому журналисту, полагать, будто 500 тысяч человек «армии Власова» могут заменить 500 тысяч немецких солдат; в конечном итоге, они только способствовали бы вражескому прорыву, для ликвидации которого потребуется 500 тысяч немецких солдат. Что касается политических перспектив, то Кох повторил аргумент фюрера: «Почему такая смена курса? Если бы у армии Власова был флаг, а у его солдат честь, нам пришлось бы относиться к ним как к товарищам с естественными человеческими и политическими правами, и тогда национальная русская идея могла бы добиться успеха. Ничто не может быть менее желательным для нас, чем подобное развитие событий».
В июле, на совещании с Розенбергом, Заукелем и другими должностными лицами, Кох снова заговорил об инициативе Власова. Согласно протоколам, «Кох потребовал роспуска так называемой Русской освободительной армии Власова и перевода Hiwis [ «хиви»] в категорию рабочей силы. Недвусмысленный приказ фюрера по этому вопросу необходимо было выполнить».
Сторонники «русской освободительной» инициативы были сами обескуражены. Не принадлежавшие к данному кругу и убежденные антинацисты, такие как Ульрих фон Хассель, воскликнули: «Слишком поздно!» Гроте пришел к выводу, что больше ничего нельзя сделать. Штрик-Штрикфельдт, ставший близким личным другом Власова, разочаровался во всем проекте. Один за другим все сторонники «политической войны» потерпели неудачу, вне зависимости от своих целей и намерений. Почти трагикомично выглядит то, что Риббентропа, так часто «шагавшего не в ногу», его собственный Русский комитет уговорил наконец вступиться перед Гитлером за возрождение дела Власова. Хотя министра иностранных дел заранее подробно проинформировали, он ушел с совещания с Гитлером в очередной раз убежденным в правоте фюрера.
Эта неудача неизбежно должна была иметь свои последствия для Власова и его последователей. Их отношение к рейху заметно охладело. Некоторые из коллаборационистов отныне стали более восприимчивы к советским предложениям вернуться в Красную армию или присоединиться к партизанам. Другие пришли к мнению, что вся деятельность является лишь средством выживания и источником средств к существованию. Немногие пребывали в неверии, что «Гитлер мог быть настолько тверд», надеясь, что вспышка озарения должна вскоре неизбежно осветить ставку фюрера. А остальные пришли к заключению, что уже слишком поздно и что выбора между двумя воюющими сторонами попросту не существовало.
Решение Гитлера от июня 1943 г. завершило единственную в своем роде главу восточной политики. В том же году, как показывалось ранее, был введен – в основном под воздействием поражений и нехватки ресурсов – новый этап несколько более примирительной тактики Германии. Примечательно, что изменение тактики ограничивалось такими сферами, как пропаганда, экономика и межличностные отношения; оно еще не проложило себе путь в самую сложную область – в политическую войну.
Одновременно тогда же, летом 1943 г., внимание Германии переключилось с оккупированных территорий на военнопленных, рабочих и коллаборационистов в самом рейхе. Учитывая продолжающиеся поражения армии и рост партизанского движения на Востоке, главной заботой творцов немецкой восточной политики отныне стала одна оставшаяся переменная величина: Osttruppen.
Прокламация и пропаганда
Период между совещанием военных и гражданских чиновников в Берлине в декабре 1942 г. и вето фюрера на реальную политическую войну в июне 1943 г. характеризовался в определенных кругах большими надеждами, связанными с другим проектом: официальной прокламацией, с которой фюрер (или, при необходимости, кто-либо другой) обратился бы к народам Советского Союза. Будучи неофициально рассмотренной на берлинском совещании в декабре 1942 г., эта идея повторилась в представленной две недели спустя «Записке по восточному вопросу» Альтенштадта. Он хотел, чтобы «декларация фюрера гарантировала равные права – в качестве европейцев… всем русским, которые присоединятся к борьбе с большевизмом». Однако после фиаско предрождественского «альянса» с Розенбергом ОКХ не было настроено брать на себя явную инициативу в политических делах. Прокламация Гитлера – чисто пропагандистский шаг – не потребовала бы никаких реальных перемен в оккупированных регионах и ничего не стоила бы рейху. Более того, ее сторонники наивно надеялись, что сам факт того, что правительство Германии давало официальное обещание и что Берлин обращался к людям напрямую, мог бы оказать благотворное влияние на моральный дух на Востоке. Такова была политическая война в ее самой выхолощенной форме.
Авторам плана оказалось несложно пробудить интерес пропаганды вермахта и, через нее, министерства пропаганды Геббельса. Полковник Мартин, глава 4-го отдела пропаганды вермахта и поклонник Геббельса, послужил подходящим передаточным механизмом. К концу января 1943 г. министр пропаганды, более сильная и незаурядная личность – как раз тогда занимавшийся переоценкой стратегии – перехватил инициативу в вопросе прокламации фюрера. На следующей неделе после капитуляции фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом Геббельс подготовил на подпись Гитлеру воззвание. Интересно, что он стремился заранее согласовать свой проект с двумя группами, которые, как он предполагал, скорее всего, поддержат его: достаточно логично, что не с группами Гиммлера или Бормана, а с командами Розенберга и Цейцлера.
Ответ Розенберга оказался противоречивым. С одной стороны, он был недоволен, поскольку считал такую прокламацию исключительно заботой своего министерства и возражал против совместного обращения к русским и нерусским одновременно. С другой стороны, активизация политической пропаганды совпадала с его взглядами на тот конкретный момент и ослабила бы давление, оказываемое на него его же сотрудниками. Фактически Розенберг включил пункт по этому вопросу в свое письмо Гитлеру в середине января, подчеркнув, что для того, чтобы придать немецким обращениям эффективность, необходимо авторитетное имя, но подразумевая при этом, что не Гитлера, а его самого будет достаточно в качестве подписавшейся стороны.
Не получив ответа, 8 февраля он обсудил план на своем совещании с Гитлером. Согласно последовавшему затем письму Розенберга Кейтелю, Гитлер отказался от идеи личной прокламации, но оставил открытой возможность «какого-либо заявления министра восточных [оккупированных] территорий» – вероятно, оценка Розенберга не совсем точна. Более того, Розенберг, по-видимому, пытался использовать эту возможность для одной из своих завистливых издевок насчет Геббельса. (Вероятно, Розенберг принимал желаемое за действительное, о чем говорит тот факт, что десять дней спустя он был вынужден протестовать против протокола Бормана, в котором, по-видимому, не упоминалось о таком предложении. Ламмерс, переспросив фюрера, сообщил министру восточных оккупированных территорий, что «в данный момент фюрер отвергает… любое воззвание к народам Востока».)
Неделю спустя, во время приезда Гитлера в свою ставку под Винницей, Геббельс снова поднял вопрос о прокламации. Он был вынужден записать, что, хотя «фюрер полностью одобряет мою антибольшевистскую пропаганду… на данный момент фюрер не желает рассматривать прокламацию для Востока… Он считает, что большевизм настолько ненавистен и внушает такой страх народам Востока, что антибольшевистской тенденции нашей пропаганды вполне достаточно. Я снова пытаюсь убедить фюрера в обратном. Однако я считаю, что истинной причиной (его неуступчивости) является тот факт, что он не хочет делать ничего, что может быть истолковано как готовность уступить в момент временной слабости».
Геббельс продолжал работать над своим «проектом прокламации». Ее окончательный текст, адресованный «всем народам Востока», начинался с обзора достижений Гитлера по улучшению участи народа и в борьбе с капиталистическими и коммунистическими заговорами. Несмотря на довольно искусную формулировку, апелляция все же выдавала неспособность автора понять, что должно было стать наиболее убедительным аргументом для жителя Востока. Только ближе к концу текст содержал пункт, который по сути отражал то, что немцы сочли главными чаяниями населения оккупированных территорий, – и то, что Геббельс был готов пообещать в полной мере, не заботясь о выполнении: «Боритесь вместе с нами против ненавистного большевизма, кровавого Сталина и его еврейской клики; за свободу личности, за свободу вероисповедания и совести, за отмену рабского труда, за благосостояние и собственность, за свободное крестьянство на собственной земле, за свой родной дом и свободу труда, за социальную справедливость, за право всех трудящихся получать за свой труд справедливую заработную плату, за счастливое будущее своих детей, за их право на развитие и образование вне зависимости от происхождения, за государственную защиту больных и немощных, за их право на адекватную материальную помощь – за все, чего большевизм вас лишил».
Несмотря на то что прокламация так никогда и не увидела свет, этот конечный результат усилий Геббельса остается памятником его ловкости по части обещаний, которые он не собирался выполнять, понимания ситуации на Востоке, а также тех шор, которыми нацизм ограничивал его поле зрения.
В апреле Геббельс предпринял еще одну попытку. Подбодренный докладом, представленным Видкуном Квислингом [норвежским коллаборационистом], он размышлял: «Мы, конечно, смогли бы поднять множество людей в СССР против Сталина, если бы знали, как вести войну исключительно против большевизма, но не против русского народа». А на следующий день Геббельс отметил, что воззвание Власова было бы эффективнее, если бы оно получило более энергичную поддержку. «Конечно, это зависит от выпуска прокламации для Востока, на которую пока не удается уговорить фюрера. Мы должны не только вести войну на Востоке, но и заниматься там политической работой».
Вопрос о прокламации был решен – окончательно и негативным образом – на совещании Гитлера с Розенбергом и Кохом 19 мая 1943 г. По данным торжествующего Бормана, фюрер сказал Розенбергу, что «прокламация к населению оккупированных восточных территорий может быть выпущена только с согласия фюрера» и что у того нет намерения давать его. Неприятие Гитлером подобных попыток ведения политической войны имело те же корни, что и его возражения против увеличения набора в Osttruppen: на оккупированном Востоке политика Германии должна была быть до такой степени жесткой, чтобы подавить политическое сознание населения. В конце концов, полагал он, на Украине «ни один солдат не будет готов умереть за нас ввиду крайне жестких требований, которые мы вынуждены наложить». В более общем плане – Гитлер любил избитые исторические параллели – «история доказала невозможность использования порабощенных наций в качестве союзников. Достаточно припомнить, как римляне тщетно пытались проводить эту политику в отношении галлов».
Десять дней спустя в своем послании Борману Розенберг попытался еще раз возродить проект прокламации. Ответа он так и не получил. В своем меморандуме от 1 июня Гелен также ратовал за официальную немецкую прокламацию, желательно от имени фюрера. Однако Гитлер не желал в этом участвовать; на совещании 8 июня с Кейтелем и Цейцлером он поставил на проекте крест. Довольно любопытно, что Гитлер воспринимал тезис Геббельса о расхождениях между пропагандой и практикой буквально, настаивая на том, что «мы должны делать различия между пропагандой, направленной на другую сторону, и тем, что мы сами в конечном итоге намерены делать». Он был готов предпринять пропагандистские шаги, дабы привлечь русских, «при условии, что на практике от них не будет исходить ни малейшего беспокойства…». В конечном счете он больше боялся «либерализма и сентиментальности» среди своих подчиненных, чем тешил себя привлекательной перспективой усиления дезертирства солдат Красной армии. Впоследствии вопрос о прокламации фюрера более не поднимался.
Этот эпизод подтвердил, что быть приверженцем политической войны само по себе не служило свидетельством ни дружественных намерений на Востоке, ни искренней критики нацистских целей и методов. Прежде всего это являлось симптомом прагматизма, попыткой хоть что-то спасти ради германского дела. На подобную тактику были способны разные люди – и Геббельс, и Шуленбург, и Штрик-Штрикфельдт, и Розенберг. Было бы наивно полагать, что одна лишь прокламация – без коренной переориентации политики и практики – могла спасти положение или даже существенно повлиять на ход событий. Тем более показательным является провал в год разгрома под Сталинградом и в Северной Африке, провал Муссолини и массированных бомбардировок рейха союзниками.
Бдение и пустота
Период первых месяцев, последовавших вслед за вердиктом Гитлера в июне 1943 г., охарактеризовался поразительным отсутствием значительных событий в восточной политике; инициатива была подавлена, и существующее положение угрожало сохраняться бесконечно долго. Один автор называет это долгим бдением; другой говорит о нем как о «политике ограниченных средств». Как выразился один из современников, всем «реалистам» осталось только ждать военной необходимости осуществления того, чего не удалось добиться уговорами, а до той поры довольствоваться малыми частичными успехами.
Единственной сохранившейся законной структурой оставались Osttruppen, теперь интегрированные в германские вооруженные силы, хотя все еще и разделенные на небольшие отдельные подразделения. (На конференции 8 июня Цейцлер сообщил, что в составе вооруженных сил Германии имеется один полк, 78 батальонов и 122 роты Osttruppen – вдобавок к примерно 60 тысячам человек во вспомогательных формированиях полицейских и охранников на Востоке и около 220 тысячам человек «хиви». Эти цифры были явно неполными.) После того как Штауффенберг покинул организационный (общий) отдел ОКХ, в порыве разочарования потребовав направления в действующую армию, у «реалистов» стало меньше возможностей для манипулирования назначениями. Оставалось решить такие незначительные вопросы, как отпуска для восточных войск, разрешение для них жениться на «остарбайтерах» женского пола или немках, использование ими общественного транспорта, а также полный пансион для беженцев, устремившихся вслед за отступающими немецкими армиями.
В то время как предпринимались незначительные попытки улучшения физических и моральных условий жизни Osttruppen, экстремисты на другом конце политического спектра были недовольны самим существованием этих формирований. Для таких, как Кох, они олицетворяли собой предательство немецких целей. Однако его попытка перевести их на принудительные работы (где, будучи обезоруженными, они были менее опасны, чем ненадежные войска) быстро провалилась, столкнувшись с единодушным противодействием со стороны армии.
Более серьезная проблема возникла в сентябре 1943 г., когда Гитлеру, через антипартизанское командование СС, сообщили о возрастающем дезертирстве из Osttruppen к партизанам. Согласно некоторым источникам, Гитлер из-за этой новости пришел в такую ярость, что приказал немедленно расформировать «восточные войска»; доказательств того, что такой приказ действительно имел место, не существует. Во всяком случае, после того, как политическое сотрудничество сбросили со счетов и низвели до притворства и пропаганды, судьба военных коллаборационистов повисла на волоске. Потребовались объединенные усилия всех «поддерживавших» «восточные войска» немецких структур, чтобы сохранить их. (Вместе с тем было достигнуто широкое согласие в отношении необходимости ужесточения дисциплины среди военных коллаборационистов. Приказ, изданный ведомством Кёстринга за подписью Кейтеля, предусматривал упрощенный военно-полевой суд и суровое наказание, включая немедленное вынесение смертного приговора, во всех случаях попытки дезертирства или подрывной деятельности.) Вмешались все – штаб Хельмиха, различные разведывательные службы и пропаганда вермахта. Гелен снова оказался достаточно силен, чтобы добиться сначала отсрочки, а под конец и компромисса. 10 октября 1943 г. было принято решение не распускать Osttruppen в полном объеме; все «надежные» формирования следовало передислоцировать подальше от советских партизан и пропаганды во Францию, в Нидерланды, Италию и на Балканский полуостров, где они должны были использоваться для борьбы с местным подпольем и партизанами; «ненадежные» части должны были быть немедленно расформированы. Как телеграфировал Цейцлер в группы армий 19 октября: «Osttruppen становятся все более и более ненадежными… Лучше вовсе не иметь подразделений охраны в тыловых районах, чем иметь ненадежные элементы, которые в случае кризиса дезертируют к партизанам вместе со своим оружием. Ненадежные местные батальоны должны быть распущены в как можно более короткие сроки… Вне зависимости от этого, обмен надежными подразделениями для немецких батальонов охраны будет продолжаться». Как-то во время кризиса Цейцлер согласился перевести 60 процентов Osttruppen на принудительные работы; фактически же было переведено около 5 тысяч «ненадежных».
Берлин знал о разрушительных последствиях, которые не могла не иметь передислокация батальонов для боевого духа «восточных войск». Действительно, бывшие члены РОА утверждают, что имелись случаи мятежа, когда им было приказано отправиться во Францию. Людей, чьим единственным основанием для дезертирства и сотрудничества являлась антисоветская деятельность, ставил в тупик приказ сражаться с «маки» (французскими партизанами). Именно по этой причине армия пыталась, в целях передислокации, заручиться прямой поддержкой Власова. Однако для последнего такое перемещение стало еще одним доказательством неспособности Германии понять российскую проблему и поддержать его устремления. Говорят, Цейцлер отринул всю проблему, заметив: «Пусть будут счастливы, что убираются (с Востока)». Даже Кёстринг, который явно разбирался в русской психологии, поддержал это решение, поскольку пленение Osttruppen «красными» означало для них, как он полагал, определенное наказание, если не смерть. В то же время в попытке поднять боевой дух нерусских Osttruppen было принято решение активизировать формирование местного военного персонала для связи с «национальными комитетами», созданными под крылом Розенберга, и поднять боевой дух казаков посредством выпуска для них специального воззвания.
Поддавшись давлению сверху, пропаганда вермахта составила открытое письмо от имени Власова, объясняя российским батальонам «причины» их переброски на Запад. Очевидно, Йодль выпустил это обращение до того, как было получено согласие Власова. Подписывал его Власов или нет, остается загадкой. Для него и его соратников каждая новая обида становилась источником переоценки ценностей и взаимных обвинений. Разрыв между устремлениями немцев и русских становился все более очевидным. Однако Йодль был доволен своей маленькой хитростью. В своем выступлении в ноябре он заявил: «Использование иностранцев в качестве солдат должно рассматриваться с величайшим скептицизмом. Было время, когда с Восточного фронта, под лозунгом «Россию могут победить только русские», распространялось нечто близкое к психозу. Во многих головах поселилась призрачная идея огромной армии Власова. Тогда мы создали более 160 батальонов. Пока мы победоносно продвигались вперед, результаты выглядели положительными. Когда же ситуация изменилась и мы были вынуждены отступать, они стали отрицательными. На сегодня имеется только около 100 восточных батальонов, и почти ни один из них не находится на Востоке».
Отныне положение Osttruppen сводилось к статусу наемников, воюющих за чужое дело против врага, которого они не знали и не имели причин ненавидеть. Теперь это было что угодно, но только не «освободительная армия».
Все попытки вновь поднять вопрос о Власове оказались тщетными. Все, что можно было сказать, было сформулировано и переформулировано с набившей оскомину назойливостью. Пропаганда вермахта потеряла веру. Абвер Канариса сам оказался на грани поглощения его СС. Министерству иностранных дел по-прежнему запрещалось заниматься восточными делами. Чиновники военной администрации не имели ни власти, ни каналов, чтобы к ним прислушивались. Министерство оккупированных восточных территорий оказалось изолированным и органически неспособным взять на себя инициативу. Теперь, когда все было потеряно, Розенберг направил меморандум Кейтелю, жалуясь на чрезмерную озабоченность армии великороссами; а его подчиненные играли со своим кругом фиктивных национальных «лидеров» и «комитетов». (Розенберг встречался с Гитлером еще один раз – последний – в ноябре 1943 г., но, как, оглядываясь назад год спустя, утверждал один из его помощников Вальтер Лабе: «К моему личному сожалению, министерство восточных территорий упустило действительно подходящую возможность для продвижения подобных идей (политической войны) – когда рейхсминистр Розенберг встретился с фюрером в ноябре 1943 г., и ему так и не удалось представить идеи о предоставлении автономии в Эстонии и Латвии. Если бы министерство предприняло этот шаг и прибегло к конструктивной политике в Белоруссии, которая обязательно распространилась бы на Украину и другие оккупированные территории, немецкая политика, несомненно, пошла бы другим путем, и сегодня министерство оккупированных восточных территорий находилось бы в другом положении».) Лишь некоторые из наиболее проницательных людей в министерстве продолжали выступать за новое политическое наступление. В другом обзоре ситуации Бройтигам повторял все те же знакомые рекомендации – такие как декларация о судьбе России. «То, что желают знать народные массы, – это не подробности, а прежде всего то, что мы не считаем их страну колонией, а население всего лишь объектом эксплуатации». Лето и осень 1943 г. прошли без немецкого наступления на Востоке, которое ранее восстанавливало баланс сил. «Тем более политика и пропаганда должны стремиться разрушить психику врага другими средствами». Но все это было не что иное, как ханжеская надежда, и не предлагало никакого нового подхода.
После низвержения первоначальных инициаторов политической войны выглядело симптоматичным, что единственными фигурами на власовской сцене зимой 1943/44 г. оставались «посторонние» лица – отдельные нацисты и не-нацисты. «Обращенный» Двингер и «неисправимый» Вирсинг представили планы новых политических экспериментов. Мелитта Видеман, журналист и редактор антикоминтерновского журнала Die Aktion, навлекла на себя гнев наиболее важных организаций, стараясь с энтузиазмом продвигать дело движения Власова путем неформальных визитов к нацистским высокопоставленным лицам и организации званых обедов, на которых генералов РОА представили старшим офицерам СС. Удивительно, но даже такой преданный нацист, как Бальдур фон Ширах, лидер гитлерюгенда, изменил свою точку зрения. В июле 1943 г., вскоре после вето Гитлера, он принял Власова и написал Гитлеру, призывая к «его далеко идущему политическому использованию». Аналогичным образом Гюнтер Кауфман, редактор журнала гитлерюгенда, Wille und Macht – воинственного «всенацистского», антизападного и антисемитского издания, – после первоначального энтузиазма по поводу «колонизации» присоединился к сторонникам политической войны на Востоке. В сентябре 1942 г. он наложил запрет на брошюру о «низшей расе»; меморандум, который он представил в министерство пропаганды, рекомендовал обратиться к русским национальным и крестьянским устремлениям. В 1943 г. его журнал опубликовал не только открытое письмо Власова, но и статью Двингера, в которой тот утверждал, что лучшим гарантом победы является «завоевание искренних симпатий русских, делая для них по крайней мере то, что и для европейцев на оккупированных территориях», – фрагмент, навлекший на Двингера личный выговор разгневавшихся Бергера и Кальтенбруннера.
Возможно, все эти усилия несколько способствовали мобилизации общественного мнения. Последняя попытка пришла с неожиданной стороны. Видкун Квислинг, который считал себя чем-то вроде эксперта по России, после спора с Геббельсом в 1943 г. представил в начале 1944 г. 29-страничный доклад Гитлеру, в котором содержались следующие тезисы: Россию невозможно удержать без поддержки населения; следовательно, нужно, как Ван Цзинвэй, «сформировать национальное оппозиционное правительство»: по Днепру сформировалась бы историческая восточная граница Европы, и все, что к западу от нее, подлежало онемечиванию; восточнее следовало создать ряд автономных национальных государств под немецким правлением. Но не было сделано ничего, чтобы изменить немецкую политику. Тупик был полный. Весь спектр людей и средств, которые вели борьбу за и против политического подхода, был исчерпан. Имевшиеся очаги власти в рейхе один за другим были устранены со сцены. Остался всего лишь один неуклонно растущий гигант: СС.