Крах карточного домика
Гиммлер и Власов
20 июля 1944 г. Клаус фон Штауффенберг подложил свой портфель с бомбой замедленного действия под стол для совещаний в ставке Гитлера в Растенбурге и, находясь снаружи здания и услышав взрыв, вылетел в Берлин, предполагая, что фюрер должен быть мертв. Заговор, устроенный тогда оппозицией, в котором участвовали некоторые известные военные и небольшое количество либеральных и консервативных гражданских лиц, был скоротечным. Ближе к ночи его провал стал очевиден и началась облава на подозреваемых в мятеже. Жестокая чистка напрямую отразилась на восточной политике в трех аспектах. Она оставила СС в еще более влиятельном положении, чем когда-либо, отодвигая в сторону их извечного врага – армию, как фактор силы. Она устранила со сцены многих из тех, кто занял дальновидную позицию по русскому вопросу – таких людей, как Вагнер, Штауффенберг, Тресков, Шуленбург и Хассель. Наконец, оказала непосредственное влияние на судьбу дела Власова.
Переворот 20 июля отсрочил запланированную смену тактики СС. За три дня до него д’Алкен настоял на личной встрече рейхсфюрера с Власовым. Гиммлер согласился и попросил у СД персональные данные о лидерах русских перебежчиков, запланировав прием на 21 июля. Власов уже собирался отправиться в полевую штаб-квартиру Гиммлера, когда пришло известие о взрыве в ставке фюрера. Визит был отложен на неопределенный срок.
Какое-то время Гиммлер был слишком занят, чтобы беспокоиться о Власове. Имелись предатели, от которых следовало избавиться, армия внутри страны, которую следовало подчинить контролю СС, военнопленные, которых нужно было забрать у армии, и Гиммлер был недалек от того, чтобы испробовать свои силы в командовании группой армий[100]. Между тем слишком недалекий или слишком мало заинтересованный, чтобы видеть пропасть между движением Власова и сепаратистской концепцией министерства восточных территорий, Гиммлер возложил руководство этим вопросом на Бергера. Несколько дней спустя, в качестве первого публичного отхода от прежнего курса СС, Бергер устроил для Власова пышный званый обед.
Похоже, у Бергера сложилось «благоприятное» впечатление, и он (как сообщали другие гости) пообещал ходатайствовать об аудиенции с Гиммлером, улучшении положения «остарбайтеров» и об объединении разрозненных батальонов РОА в единую боевую силу под командованием Власова. Только вот что из всего этого Бергер намеревался выполнить, остается только догадываться.
В конце июля Власов, в сопровождении Штрик-Штрикфельдта, покинул Берлин для отдыха в Рупольдинге. По всей видимости, оба крайне скептично относились к перспективам существенных политических перемен в Германии. Петля вокруг рейха быстро затягивалась. Что касается русских перебежчиков, то вместо того, чтобы принять Власова, Гиммлер санкционировал преобразование воюющего и мародерствующего соединения Каминского [штурмовая бригада СС РОНА] в 29-ю пехотную дивизию войск СС. «Концепция» Б. Каминского являлась антитезой идей Власова. Другие события, казалось, еще больше ослабили перспективы разворота немецкой политики на 180 градусов. Передача власовского вопроса Бергеру охладила благосклонное расположение к нему Кальтенбруннера и вынудила его прислушаться к возражениям гестапо. Все подхалимы, заметив, что Гиммлер медлит, снова продемонстрировали нежелание помогать «делу Власова», в то время как некоторые из тех, кто продолжал вести агитацию в его пользу, порой вели себя слишком назойливо, чем настраивали против себя представителей власти. Бергер бросил несколько единиц не относившихся к РОА формирований (большая часть дивизии Каминского вместе с тюркскими и другими подразделениями и частями СС) в боевые действия против восстания польских патриотов в Варшаве. Когда вспыхнуло восстание в Словакии, Бергера направили туда, чтобы он взял на себя командование войсками СС, сражавшимися с мятежниками. Август прошел без каких-либо действий в отношении Власова.
Этап, который еще предстоит детально изучить, – это действия и боевой дух Osttruppen, бывших советских военнослужащих, брошенных в бой против западных союзников во Франции, Италии и Нидерландах. В то время как некоторые упорно сражались, другие повернули против своих немецких хозяев и массово взбунтовались. Интересным в этой связи является визит полковника Буняченко, бывшего командира дивизии Красной армии (а позднее командира 1-й дивизии Власова), в Берлин с фронта в Нормандии, где, как сообщалось, он отважно сражался.
«Он солдат, а не политик, – резюмировал выраженное им в Берлине недовольство немецкий меморандум. – Однако считает своим долгом отметить, что… поскольку с немецкой стороны ничего не говорится о будущем русского народа, русский солдат не знает, кто он такой. Он чувствует себя наемником… К этой общей неуверенности добавляется ощущение неполноценности, подчеркиваемое различными немецкими мерами, принимаемыми по отношению к нему…»
Тем не менее небольшая группа активистов СС, таких как Бухардт и Крюгер, упорствовали в своих усилиях. Они утверждали, что Власов уже сомневается в искренности Германии; что иностранные державы заинтересованы в этом деле и что если СС не начнет новую операцию, то это сделает Розенберг – и в этом процессе «потопит» Власова среди дюжины представителей советских меньшинств. Шелленберг передал меморандумы Радецкого Гиммлеру – по-видимому, не связывая себя обязательствами, но желая держать руку на пульсе событий. Наконец, 9 сентября 1944 г. Власову было поручено через неделю доложиться Гиммлеру. «Секретное оружие» следовало наконец-то опробовать.
Несмотря на собственные оговорки – те же самые, которые заставили его наложить вето на власовскую операцию под руководством армии в 1943 г., – Гитлер одобрил новые планы СС, правда, только в их самой общей форме. И действительно, некоторые из последующих проблем могли возникнуть вследствие неуверенности Гиммлера, Бормана и Розенберга в том, как фюрер относился ко всему делу. То, что взгляды Гитлера в своей основе не изменились, ясно из протокола совещания, состоявшегося несколько месяцев спустя после того, как была официально начата последняя «власовская операция». После разбора немецких неудач обсуждение продолжилось:
«Геринг: Они (люди Власова) не должны были носить немецкую форму…
Гитлер: Я был против того, чтобы одевать их в нашу форму. А кто был за? Наша дражайшая армия, у которой были какие-то свои идеи.
Геринг: И теперь они ее носят.
Гитлер: Что ж, я не могу заставить их сменить форму прямо сейчас, у нас нет другой… она (армия) одевает в немецкую форму любого бродягу».
Тот факт, что во всех остальных аспектах Гитлер решил не вмешиваться в дело Власова, можно рассматривать как свидетельство его мнения о том, будто оно не заслуживало особого внимания. Он не рассматривал возможность сделать Власова «союзником», но по сути поддержал аргумент, который д’Алкен представил Гиммлеру: «Мы находимся в ситуации, когда на кон поставлены победа или поражение. Последствия будут интересовать нас только позже».
В этом отношении, вне зависимости от тактической гибкости Гиммлера, его собственные взгляды практически не изменились. По иронии судьбы, письмо, которое он продиктовал и подкорректировал в середине июля, было отправлено Кальтенбруннеру 21 июля – на следующий день после заговора, когда должна была состояться встреча с Власовым. Оно стало гротескным памятником невменяемости Гиммлера, нелепой и неестественной в условиях неопределенности, наступившей в результате заговора и отступления немецких войск.
«Перед немецким Ostzvall – «Восточным валом», который мы когда-нибудь построим, следует возвести на Востоке Ost-wehrgrenze – оборонительный рубеж из новых казаков, по образцу австро-венгерской «военной границы» и русской модели казачьих и солдатских поселений».
Только в этих пограничных поселениях в качестве пограничных войск Германии должны служить русские и украинцы, получая взамен свои собственные хозяйства. Вся земля к западу от этой линии будет отведена под немецкие поселения с некоторым количеством местных крестьян, которые будут здесь работать – под немецким управлением – в кооперативных хозяйствах. Гиммлер осознавал, что жителям Востока нужна некая общая система ценностей, но распространение среди них нацизма было бы безумием, а возрождать православие или насаждать на Востоке католицизм опасно. Он считал, что решение заключается в распространении тех религиозных сект, которые проповедуют ненасилие. Так, он распространил бы «среди всех тюркских народов» – то есть среди мусульман! – буддизм. Среди славян-христиан способствовал бы учению свидетелей Иеговы (Bibelforscher), членов которого в Германии заключали в нацистские концлагеря. Здесь же они вполне подошли бы, поскольку, по его мнению, являлись пацифистами, «антикатолическими» сельскими тружениками, которые не пили и не курили. Поэтому в июле 1944 г. Гиммлер настоял, чтобы Кальтенбруннер начал отсев заключенных из немецких концлагерей с целью обнаружения подходящих «богословов»!
Другим единственным современным выражением взглядов Гиммлера стало его пространное выступление перед высшим руководством партии и СС на совещании 3 августа 1944 г., на котором были подведены итоги государственного переворота 20 июля. Теперь он пытался убедить своих слушателей (и, возможно, самого себя), что Германия снова продвинется на «многие тысячи километров» вглубь Русской земли. Целью было и остается немецкое завоевание Востока вплоть до Урала, где на страже будут стоять войска и военно-воздушные силы, дабы обеспечить немецкому народу беззаботное будущее на века вперед. Именно в таком настроении Гиммлер согласился на встречу с Власовым.
Дипломатия отчаяния
Поскольку официальная стенограмма совещания Власова с Гиммлером от 16 сентября отсутствует, эта странная встреча стала субъектом ряда противоречивых сообщений. В течение нескольких часов двое мужчин беседовали в присутствии Бергера, д’Алкена, Крегера, штандартенфюрера Элиха из 3-го управления (внутренняя СД) и полковника Сахарова, русского эмигранта из окружения Власова. Во всем остальном свидетельства более противоречивы. Отчет, разосланный Борманом в свои партийные органы, вполне естественно минимизировал результаты встречи – в соответствии с его оппозицией всему предприятию. Борман заявил, что по приглашению рейхсфюрера Гиммлер и Власов встретились в полевой ставке первого и пришли к соглашению по трем пунктам:
1) обращение к «остарбайтерам» в Германии и их использование – Ausrichtung, в борьбе с большевизмом;
2) дополнительно к этому – аналогичное антибольшевистское использование русских Hiwis («хиви»);
3) дальнейшие меры, полезные для Германии в борьбе против большевистской России.
Неопределенность последнего пункта и неспособность изложить политические аспекты соглашения была более характерна для Бормана, чем для самой встречи.
Другой фрагмент документальных свидетельств – это неподписанный меморандум из архивов Бергера, составленный, по-видимому, в последовавшие сразу после совещания дни. Это был проект формального соглашения между правительством Германии, представленным Гиммлером и Розенбергом, и Власовым со стороны Русского освободительного движения. Он предусматривал следующее:
1) после свержения большевизма Россия становится свободным и независимым государством. Российский народ сам принимает решение о форме своего государственного правления – Staatsform;
2) основа для государственной территории формируется границами РСФСР на 1939 г. Изменения являются субъектом особых соглашений;
3) русское освободительное движение отказывается от территории Крыма;
4) казаки получают имеющее большие перспективы самоуправление. Их будущая форма правления подлежит специальным соглашениям;
5) нерусские народы и племена, проживающие в России, получают далеко идущую культурную автономию;
6) правительство рейха и Русское освободительное движение достигают соглашений об общей военной защите Европы. Эти соглашения должны быть таковы, чтобы сделать невозможным повторное проявление большевистской угрозы, а также новых европейских гражданских войн.
К сожалению, от этого меморандума оказалось мало проку. Он лишь свидетельствует о неугасающем интересе Германии – даже в такой поздний срок – в приобретении Крыма и в особом статусе для казаков. Однако путаница в терминах завуалировала ключевой национальный вопрос. Проект говорит о РСФСР – русской республике – как о территории будущего российского государства, тем самым исключая из нее остальные пятнадцать союзных республик. Однако, если в виду имелся СССР, а не РСФСР, несколько пунктов попросту не имеют смысла: Крым являлся автономной республикой[101]; если речь идет о СССР в целом, то ссылка на нерусские этнические группы гораздо более значима; и утверждение границ 1939 г. может относиться только к Украине и Белоруссии, поскольку, вследствие германо-советского пакта, границы РСФСР не изменялись.
Что касается второстепенных источников, то Торвальд дает подробное изложение, основанное по большей части на устном рассказе д’Алкена, сделанном примерно в 1951 г. Д’Алкен подтверждает, что Власов произвел впечатление решительной и целостной личности, по сути заявив, что, хотя никто в России не поверит запоздалой смене немецких целей войны, Русская освободительная армия (РОА), как носитель «национальной идеи», все же могла бы завоевать среди народа поддержку антибольшевистского движения. Поэтому Власов добивался одобрения на формирование своей армии из бывших советских военнопленных в Германии и разрозненных частей РОА. Подчеркнув нехватку оружия и снаряжения, Гиммлер наконец санкционировал немедленное создание двух дивизий под командованием Власова, а вслед за ними – еще трех. Соглашение (д’Алкен утверждал, будто припомнил это семь лет спустя) было достигнуто при явном согласии Гитлера. Гиммлер отверг предложение определить «остарбайтеров» под юрисдикцию Власова, но пообещал обеспечить согласие Гитлера по всем остальным пунктам, не предвидя никаких проблем и даже неопределенно ссылаясь на перспективу военно-политического союза. Когда гости расходились, Гиммлер отвел д’Алкена в сторону и сказал ему, что Власов произвел на него прекрасное впечатление, но что ему, д’Алкену, не следует забывать, что Власов русский.
В рассказе д’Алкена упоминается о ключевой проблеме – отношениях с национальными комитетами. Он утверждает, что Власов просил прекратить немецкую практику ведения дел с великороссами и меньшинствами по отдельности; вместо этого он предпочитал достичь соглашения между ними, признавая федерацию, как желательную для народов Советского Союза форму правления во главе с самим собой – хотя бы в качестве временного общероссийского лидера. Отчет Бухардта, записанный в 1946 г. и основанный на докладе, подготовленном для Кальтенбруннера им и Элихом, подтверждает, что
Гиммлер по существу согласился на принятие Власовым командования объединенной РОА и на формирование Русского освободительного комитета под председательством последнего. Официальный протокол (более не доступен), по-видимому, сформулирован настолько расплывчато, что позволял делать по национальному вопросу противоречивые выводы. Различные источники сходятся во мнении, что Власов настаивал на совместных действиях всех национальностей, вопрос о будущем статусе и взаимоотношениях которых останется открытым. Гиммлер, который, по-видимому, предполагал в некотором роде слияние организации Власова и сепаратистских комитетов, одобрил «руководство» Власова над Osttruppen – предположительно без национальных различий – и над будущим комитетом для «всех народов России», а не только великороссов. Однако, как утверждали Менде и Арльт в течение оставшихся месяцев войны, не было принято никаких обязательств по подчинению национальных комитетов и национальных легионов Власову – точно так же, как Власов не брал на себя обязательств «признать» их.
Оставалось лишь одно – чтобы СС огласили итоги совещания. На встрече была достигнута договоренность о том, что на следующий день в немецкой прессе появится коммюнике с фотографией Гиммлера и Власова. По словам двух очевидцев, некоторые северогерманские газеты от 17 сентября действительно вышли из печати с заявлением и фотографией. Внезапно их было приказано изъять и уничтожить; около 15 тысяч экземпляров Berliner Nachtausgabe оказались уже проданными. Видимо, приказ исходил от Кальтенбруннера. Однако он отказался давать своим подчиненным из РСХА объяснения, просто заявив, что это временная мера и что этот номер выйдет, по-видимому, через несколько дней. Это привело к тому, что инициативная группа в РСХА заподозрила, будто задержка имела некоторую связь с делавшимся в Стокгольме – от имени СС – тайным прощупыванием почвы для заключения сепаратного мира с Россией [СССР]. И действительно, Тауберт, у которого повсюду имелись информаторы, 22 сентября написал Ламмерсу конфиденциальное письмо: «По хорошо известному отзыву информации о Власове мне известно, что по существу ничего не изменилось. Но кто-то пожелал отложить выпуск номера на неделю. Причина в том, что решающими тут оказались соображения внешней политики».
Вполне понятно, что коммюнике по поводу Власова на первых полосах немецкой прессы могло нанести ущерб шансам на успех – если таковые имели место – непростых и далеких от реального воплощения переговоров, которые велись в Стокгольме. Переговорщиком с немецкой стороны выступал доктор Петер Клейст, офицер СС, работавший до войны в министерстве иностранных дел, а затем возглавлявший восточный отдел министерства Розенберга. После первых контактов в середине 1943 г. – через Йозефа Клауса, украинского бизнесмена, проживающего в Стокгольме, – прощупывание почвы возобновилось летом 1944 г. и продолжалось до 21 сентября, когда Клейст наконец вернулся в Берлин. К концу сентября РСХА признала тщетность дальнейших усилий, а 29 сентября немецкая пресса наконец-то сделала краткое заявление о том, что встреча Власова и Гиммлера привела к «полнейшему согласию» по вопросам «использования всех сил русского народа в борьбе за освобождение его родины от большевизма».
На следующей неделе (как докладывал Клейст после завершения своей миссии) Клаус сообщил ему, ссылаясь на мнение советских представителей, с которыми он констатировал: «…продвижение генерала Власова – Einsetzung – вызвало у нас серьезное недоумение, и мы вынуждены воспринимать это как указание на то, что Германия не стремилась к примирению – Ausgleich – с Советским Союзом».
К октябрю 1944 г. перспективы переговоров о мире с Западом или Востоком оказались практически нулевыми. По всей видимости, осознание этого устранило последнее препятствие на пути публичного продвижения дела Власова.
Украинский вопрос
Перетягивание каната между двумя противоречивыми подходами к национальной политике стало еще более ожесточенным, поскольку национальные комитеты Розенберга усилились появлением двух «больших братьев» – белорусского и украинского политических центров. Летом 1944 г., по мере приближения наступательных советских войск, Белорусская центральная рада покинула Минск, и вскоре ее лидеры, во главе с Радославом Островским, обосновались в Берлине под присмотром Менде, бок о бок с другими нерусскими комитетами. Шагом, призванным поставить шах и мат внезапному вторжению Гиммлера в восточную эмигрантскую политику, стало заявление, что Розенберг заполучил «профессора»
Островского, «президента белорусского центрального совета». (Еще раньше министерство восточных территорий просило ведомство Кёстринга не разрешать белорусам вступать в РОА, а вместо этого сформировать их в отдельную «национальную армию». Прибалтийские эмигрантские группы и их военные коллеги в конце 1944 г. также перебрались в рейх; они опускаются из дальнейшего рассмотрения, поскольку не поддерживали прямых контактов с движением Власова, которое на самом деле никогда и не претендовало на государства Прибалтики.) Фактически белорусские экстремисты не представляли никакой политической силы, были разобщены и практически не имели последователей среди гражданского населения. Куда сложнее обстояли украинские дела.
После ареста лидеров ОУН/б[102] в 1941 г. украинские националисты заняли в немецкой схеме двойственное положение. В глазах немцев они являлись одновременно и запрещенными изгоями, и предпочтительными партнерами. Сепаратисты считали и Москву, и Берлин своими врагами, но были готовы сотрудничать с немцами. Когда немецкие войска оказались неспособными контролировать украинскую сельскую местность, там, помимо коммунистических партизан, сформировалось множество других украинских группировок. Среди тех, что набирал обороты в 1943–1944 гг., доминировала УПА (Украинская повстанческая армия). С целью расширения базы УПА и обеспечения ее политическим крылом был создан Высший совет освобождения (известный по украинской аббревиатуре как УВР – Украинская верховная рада), который мог бы стать будущим правительством. Какова бы ни была позиция рядовых членов, УПА и УВР оставались крайне националистическими организациями, воюющими против коммунистов и враждебных украинских группировок, поляков, русских, евреев и румын. Когда немцы отступили с территории Советской Украины, центр национализма вернулся в свой традиционный оплот – в Галицию. Тогда же испытывавшая все большее давление УПА снова проявила готовность действовать против Красной армии – совместно с вермахтом, который, со своей стороны, был готов поставлять ей оружие и снаряжение, дабы поддерживать небольшой «второй фронт» в советском тылу.
Военный коллаборационизм – или его видимость – вновь стал движущей силой пересмотра политики. Ситуация обострилась в июле 1944 г., когда [14-я] пехотная дивизия СС «Галичина» была разгромлена под Бродами, а часть того, что от нее осталось, пополнила ряды УПА. Теперь и армия, и СС стремились установить прямой контакт с партизанами-националистами за советской линией фронта. К концу августа связь была установлена, и к партизанам сбросили с парашютом немецкого капитана – в оптимистической попытке скоординировать атаку на Красную армию с двух направлений. На самом деле УПА уже находилась в упадке – даже притом, что кое-какие ее отряды еще некоторое время действовали в Галиции и Карпатах. Военная ценность предприятия оказалась весьма эфемерной.
Одним из важных политических факторов стало смягчение позиции несговорчивых до сих пор лидеров УПА. «После недавних событий на фронте, – сообщала 20 августа группа армий «Северная Украина», – руководство УПА признало, что не может самостоятельно вести борьбу с большевиками, и неоднократно обращалось к вермахту за поддержкой в виде оружия».
С уходом Германии с Украины и возрождением в Берлине усилий по ведению политической войны группа Менде естественным образом вернулась к вопросу создания украинского национального комитета. Некоторые националисты и дальше продолжали сотрудничать с нацистской Германией – несколько старых эмигрантов, как гетман Скоропадский; в самом генерал-губернаторстве – такие как консультативный комитет профессора Кубийовича; и ряд новых беженцев в самом Берлине – таких как бургомистр оккупированного немцами Харькова Александр Семененко. Никто из них не обладал достаточным авторитетом или поддержкой, чтобы сделать из него приемлемого для немцев потенциального «украинского Власова». Лидеров двух других националистических направлений – Андрея Мельника и Тараса Боровца (Бульбу), как и Банд еру в 1941 г., немцы арестовали. Мельника арестовали в январе 1944 г. за незаконную публикацию одним из его последователей брошюры, резко критиковавшей политику Германии; ее публикация дала гестапо Мюллера возможность «подчистить» ОУН/м и поместить Мельника в Заксенхаузен в качестве «почетного заключенного» – Ehren-haftling. Имя Бульба было псевдонимом Боровца, колоритного лидера изначальной УПА, более либеральной и умеренной, чем группировка Банд еры. После бесплодных прощупываний и немцами, и Советами его заманили в Варшаву, где его арестовала СД. Его формирование было разгромлено, а остатки поглотили последователи Банд еры, которые затем сами приняли название УПА.
Весной 1943 г. усилия министерства Розенберга по созданию украинского комитета потерпели неудачу – отчасти потому, что ряд украинских политиков встали на сторону Власова, а не Розенберга; отчасти из-за того, что все движение за политическую войну потерпело крах в результате вето Гитлера, наложенного в июне того же года; и отчасти потому, что СС отказались освободить заключенных националистических лидеров. Единственным «прогрессом» министерства восточных территорий стало создание украинского отдела управления под руководством Семененко (аналогичного тем, которые были сформированы для всех других восточных национальностей). Требование сотрудничества с украинскими националистами неожиданно возникло со стороны еще одного ведомства – восточного отдела министерства пропаганды. Еще в октябре 1943 г. его руководитель, доктор Тауберт, призвал Бергера «установить контакт с некоторыми группами (украинских) партизан, но только при условии их разобщения и стравливания друг с другом». В феврале 1944 г. он рекомендовал Геббельсу посоветовать Гитлеру сделать следующее:
1) создать украинский национальный совет;
2) амнистировать украинских партизан, выступавших против немцев;
3) освободить украинских националистов из заключения;
4) инициировать целенаправленную пропагандистскую кампанию, призванную склонить украинцев на сторону Германии.
Несколько месяцев спустя Тауберт вновь призвал увеличить поставки оружия УПА и создать украинский «единый фронт», включающий все националистические фракции, во главе с «представительной личностью». В конце года он повторил свое предостережение – дуя в ту же дуду, что и министерство восточных территорий, – не позволять русским Власова «сокрушить» украинских националистов. Тауберт писал: «С самого начала дела Власова восточный отдел (министерства пропаганды) стремился не допустить, чтобы украинцы были поглощены (великороссами)… с тех пор националистически настроенные украинцы ведут необычайно успешную партизанскую войну против Советов, принявшую форму всеобщего народного восстания».
На самом деле численность УПА никогда не превышала 50 тысяч человек. Тауберт (как Арльт и Менде) исключал из рассмотрения тех украинцев, которые встали на сторону «всероссийских» федералистских элементов из окружения Власова.
Влияние – если таковое имелось – увещеваний Тауберта довольно трудно оценить. Во всяком случае, к маю 1944 г. СС в принципе согласились на освобождение националистов – в то самое время, когда д’Алкен с Гиммлером подсчитывали свои первые успехи в деле Власова. Шеф гестапо Мюллер придерживал украинских пленников, используя их в качестве пешек в своем личном перетягивании каната с главным управлением СС Бергера. Окончательная договоренность об их освобождении была достигнута только летом. По-видимому, военные аргументы оказались решающими. Таким образом, предприятие Власова, которое было «подмазано» формированием нерусских подразделений СС, в свою очередь способствовало ускорению освобождения украинских сепаратистов.
Освобождение в августе Бульбы-Боровца не имело никаких политических последствий, поскольку Берлин планировал использовать его исключительно в военных целях. Затем, сразу же после приема Власова Гиммлером, Розенберг добился от Кальтенбруннера освобождения Бандеры – 25 сентября и Мельника – 17 октября. В беседе с Кальтенбруннером Розенберг подчеркивал «равенство» всех национальностей и необходимость «сокращения» великороссов, а также предлагал поставить во главе украинского комитета человека, «который имел бы власть над Власовым». Руководство немедленно взялось за дело, превращая недавних «узников» в лидеров организованного Розенбергом Украинского национального комитета.
Министерство восточных территорий хотело, чтобы в комитете были как можно шире представлены различные националистические группировки. При помощи небольшого давления Мельник, уполномоченный сформировать комитет, в течение недели «достиг согласия между всеми украинцами, от социалистов до Скоропадского (монархиста) и от Левицкого (представляющего УНР, «Украинскую народную республику» – остатки движения Петлюры периода Гражданской войны) до Бандеры» – охватывая, разумеется, только сепаратистские группы. (Еще до выдвижения Мельника Бандера предложил – в качестве компромиссного кандидата на лидерство – врача из Галиции Владимира Горбового, возглавлявшего в июне 1941 г. «объединенный фронт» в Кракове, однако обнаружить его не удалось. В докладах неизменно утверждалось, что во время прихода Красной армии он оставался в Кракове; позднее, в 1946 г., сообщалось, будто он находился в Праге, – факты, вызывавшие подозрение, что он мог быть советским агентом.) Комитет Мельника подготовил документ, который, будучи приемлемым для таких «проукраинцев», как Менде и Арльт, для большинства немецких чиновников, одобрение которых было необходимо, заходил слишком далеко. В предлагаемой декларации предусматривалось создание «суверенного украинского государства в пределах его этнографических границ». И хотя Розенберг был готов одобрить распространение за линией фронта пропагандистских листовок для УПА, обещавших «свободную и независимую от большевизма Украину», ни он, ни Бергер официально не признали бы эмигрантский комитет, что превратило бы его в правительство в изгнании. Согласно сообщениям, Бергер был против, поскольку декларация, особенно ее параграфы 3 и 4, подразумевала дипломатическое признание Украины.
Судьба украинского комитета висела на волоске. 5 октября Бергер заполучил Бандеру, но не извлек из этого практических результатов. Он пришел к выводу, что Банд ера несговорчивый и коварный партнер, «в настоящее время чрезвычайно ценный для нас, но опасный в дальнейшем». Министерство восточных территорий пребывало в замешательстве, и внутри его царили несколько натянутые отношения. Бергер был раздосадован. В последующие недели все внимание было приковано к подготовке официального начала кампании комитета Власова. Только в середине ноября, после официального опубликования «Манифеста» последнего, Арльт вновь призвал украинцев прийти к соглашению, хотя к тому времени битва за то, чтобы предвосхитить или нивелировать движение «всех русских», представлялась уже проигранной. Продолжение внутренних ссор задерживало создание сепаратистских контркомитетов. Левицкий оказался слишком большим «демократом», чтобы быть приемлемым для Розенберга; Скоропадский был недостаточно популярен, чтобы стать символом единства; Бандеру побаивались, как ненадежного и независимого человека; у Мельника имелось слишком много врагов; Семененко отвергли, как слишком посредственную личность. После новых попыток Мельник «вернул свой мандат» и признал неудачу.
Только в конце года было найдено «решение» в лице «темной лошадки», приемлемой и для министерства восточных территорий, и для всех националистических фракций, за исключением монархистов: генерал Павло Шандрук – ничем не выдающийся в политическом плане бывший начальник штаба Петлюры, а затем офицер польской армии, националист, но, будучи выходцем с Восточной Украины, по-видимому, являлся более приемлемым кандидатом для масс эмигрантов из СССР и вполне устраивал Берлин, поскольку с 1941 г. сотрудничал с немцами. Очевидно, что, не будучи противником Власова, Шандрук (с Семененко и Кубийовичем в качестве заместителей) являлся всего лишь подставным лицом, через которое министерство восточных территорий могло наконец дать старт своему украинскому комитету. Но теперь именно Розенберг отсрочил новую попытку. Прошло несколько недель, прежде чем он санкционировал новый фарс – миниатюрную учредительную конференцию в Веймаре. Уже шел февраль 1945 г., и контакты с УПА на местах были практически потеряны. Вермахт снова отступал на Востоке и на Западе, и старт движению Власова, практически не считаясь с сепаратистами, дали другие немецкие группировки.
Обиды и раны
«Национальные комитеты» стали последними творениями министерства оккупированных восточных территорий. Строго говоря, к осени 1944 г. самих «оккупированных восточных территорий», которыми требовалось управлять, уже не существовало, и Геббельс саркастически заметил, что Розенберг напоминал ему «некоторых европейских монархов без стран и подданных». Как и в более ранние кризисные моменты, Розенберг стал еще больше ревниво относиться к своему авторитету, судорожно вцепившись в «последние остатки власти». Он потерял всякую поддержку и сочувствие. Гитлер окончательно унизил его, когда – в основном по предложению Бормана и Гиммлера – передал ту крошечную часть территории Украины, что еще оставалась в руках Германии, не Розенбергу, а управляемой СС военной администрации Белоруссии, фактически поставив Эриха Коха во главе рейхс-комиссариата «Остланд». Вслед за яростной перепалкой между Розенбергом и Лозе, в которой последний, несмотря на собственные ошибки и проступки, безжалостно разнес рейхсминистра в пух и прах. А Кох, уже отвечавший за оборонительные сооружения в «своей» Восточной Пруссии, добавил от себя то, что из-за своей болезни и последующей отставки не доделал Лозе. С человеком, который официально все еще оставался министром оккупированного Востока, не считались до такой степени, что даже не консультировались по восточным вопросам. Ранее Розенберг в своем 21-страничном обзоре немецкой военной администрации, который он собирался представить Гитлеру, предложил упразднить рейхскомиссариаты (что отражало его проблемы с Кохом и Лозе) и назначить его немецким «вице-королем» или наместником Востока.
Розенберг пребывал в ярости. Новое назначение, дававшее Коху еще большую власть, раздражало рейхсминистра в достаточной степени, чтобы составить меморандум для Гитлера. Розенберг жаловался, что «по всем этим вопросам с назначенным лично фюрером рейхсминистром оккупированных восточных территорий не консультировались, а, в нарушение директив фюрера, просто информировали задним числом». По-видимому, страх Розенберга перед конфликтом с Гитлером оказался все же сильнее гордости. Судя по имеющимся данным, меморандум так и не был отправлен.
Розенберг оказался в изоляции. Еще более критичной, чем эти арьергардные стычки, стала потеря его единственной связи с СС. В своей деятельности от имени Власова Бергер, колеблющийся подхалим с претензией на диктаторство, на взгляды которого повлияли его коллеги из министерства оккупированных восточных территорий, теперь принял сторону д’Алкена. Розенберг больше не мог на него рассчитывать. Он тщетно пытался пробиться к Гитлеру напрямую, но после 20 июля фюрера держали подальше даже от его собственных министров. Каждая попытка Розенберга сталкивалась с противодействием Бормана и Ламмерса, которые теперь представляли партию и государство в качестве наместников больного фюрера. Смирив гордыню, 7 сентября Розенберг отправил новое письмо Борману. После длительного обзора своей политики – патетического и нелепого – он умолял: «Я полагаю, уважаемый партайгеноссе Борман, что, вследствие своего вмешательства, вы приняли на себя определенную долю ответственности за события, поскольку неоднократно занимали официальную позицию в отношении проблем Востока. Поэтому я прошу вас принять этот вопрос близко к сердцу и вновь попросить фюрера назначить дату моего доклада ему…»
Когда прошла неделя и Розенберг не получил ответа, он передал копию своего запроса Ламмерсу, которому на ответ потребовалась еще неделя: «Вчера мы с рейхслейтером Борманом обсудили содержание вашего письма от 7 сентября… Мы согласились твердо настоять, чтобы фюрер как можно скорей встретился с вами – вместе с рейхсфюрером СС».
Словно невзначай, Ламмерс навязал Розенбергу в качестве партнера Гиммлера и тянул с ответом до встречи Гиммлера с Власовым. Но это было еще не все. Всего через несколько часов Ламмерс отправил в министерство оккупированных восточных территорий еще одну телеграмму: «…С сожалением сообщаю вам, что в течение следующих нескольких недель у фюрера не будет возможности принять вас для устного доклада… Поэтому я рекомендую вам прежде всего достичь с рейхсфюрером СС согласия по соответствующим правилам и инструкциям…»
Такого оскорбления Розенберг не мог забыть. Он больше не увидит Гитлера. Восточную политику исподтишка похитили из его министерства и передали злейшему конкуренту. Тем не менее он проигнорировал совет Ламмерса и других сторонников «мира на внутреннем фронте» сгладить свои проблемы с СС. Розенберга неоднократно призывали к личной встрече с Гиммлером, но он неизменно отказывался, укрывшись вместо этого за бумажной стеной «делегированных полномочий».
«Герр рейхсминистр, – записал несколько недель спустя один из его подчиненных, – написал ему [Гиммлеру] письмо, в основном касающееся вопросов компетенции, особенно со ссылкой на указ фюрера от июля 1942 г., который касался разделения юрисдикций между министерством оккупированных восточных территорий и министерством иностранных дел [чтобы продемонстрировать, сколько полномочий он должен был иметь]… Ответ так и не был получен».
Одновременно Розенберг продолжал свой спор с Ламмерсом. «Что касается правил и инструкций по политическому руководству восточными национальностями, – писал он, – то они всегда разрабатывались мной… Посредничество министерства оккупированных восточных территорий всегда шло на пользу».
Поскольку Гитлер отказался встретиться с ним, Розенберг направил пространный «отчет фюреру», в котором подытожил достижения своего министерства за последние три года. Почти с покорностью он отметил конфликт между собственной настойчивостью на политической войне и курсом, проводимым самим Гитлером и СС. Странным образом путая проблему политической войны с национальной концепцией, которую он лелеял, рейхсминистр встал на дыбы – и тут же признал ошибку: «Поскольку фюрер в настоящее время не желает давать заверений [восточным народам] относительно их политического будущего, становится тяжело поддерживать сколь-нибудь успешную общую политику. Согласно пожеланиям фюрера, политических обещаний не будет сделано. Я продолжу переговоры с ведомствами СС [РСХА и ССХА]».
Соглашение между Гиммлером и Власовым предусматривало формирование как военного, так и политического крыла русского освободительного движения. Первое должно было состоять из войск, набранных из числа существующих Osttruppen, рабочих, вывезенных с оккупированной территории СССР в рейх, и военнопленных; последнее представляло из себя новый орган, о создании которого следовало провозгласить с максимальной помпой. Кроме того, искренне одобрявшие дело Власова и заинтересованные в пропаганде спонсоры настаивали на том, чтобы создание Комитета освобождения народов России (известного по своей русской аббревиатуре как КОНР) сопровождалось бы новым программным заявлением.
К октябрю 1944 г. был распространен проект будущего «манифеста» Власова. Когда копия дошла до министерства оккупированных восточных территорий, его текст – что неудивительно – подтолкнул «пронационалистов» к действию. В министерстве восточных территорий разработали формулировку, которая, как там надеялись, позволяла «красиво уйти». Она приветствовала власовскую инициативу, если – и только если – она ограничена лишь великорусской нацией. В этом случае министерство восточных территорий «признает» его на основе паритета со всеми другими национальными комитетами, тем самым фактически санкционируя разделение СССР на ряд составных частей, одной из которых являлась «власовская Россия». Эта идея уже обсуждалась весной 1943 г., когда начиналось первое власовское предприятие. Спустя полтора года она не изменилась и стала более или менее официальной линией, которую теперь министерство восточных территорий противопоставляло проекту Власова.
Как, оглядываясь назад, несколько недель спустя написал чиновник министерства Розенберга, «…в последний момент вмешалось министерство оккупированных восточных территорий, указав во время дискуссии, которую вел рейхсминистр Розенберг, что цель немецкой восточной политики до сих пор состояла в стремлении к разобщению восточных территорий и их народов. Теперь СС вздумали идти противоположным курсом и практически продолжать дело царских и большевистских имперских целевых установок. Поэтому восточное министерство просто обязано высказаться против такого рода применения Власова и предложить использовать его в качестве представителя только русского народа».
Враждебность к проекту КОНР была особенно заметна среди сепаратистов. В частности, Михаил Кедия, грузинский «выдающийся ум», собрал – не без помощи Менде – свое «кавказское соцветие» (Кедия от грузин, Кантемир от выходцев с Северного Кавказа, Джамалян от армян и Алибеков от азербайджанцев), чтобы составить множество протестов от имени национальных комитетов. В основе концепции Кедии лежало требование о том, чтобы рейх признал сепаратистов «равноценными партнерами и союзниками». Пока это не сделано, утверждал Кедия, «мы не можем больше нести какую-либо ответственность перед нашими народами или Германией». 6 октября кавказские комитеты направили Розенбергу еще один ультиматум (заранее согласованный с Менде): если их признают, то они «продолжат борьбу с большевизмом вместе со всеми остальными народами»; приветствуя участие в ней русских, они отвергли любое предприятие под русским руководством, и их обещание о сотрудничестве могло быть выполнено только в том случае, если [общая] борьба останется под руководством Германии, а не Власова.
Розенберг пришел в отчаяние. Он годами пытался бороться за свою марку политической войны. И эта борьба принесла ему только непреклонную враждебность Бормана, Геринга и Коха; Геббельс и Гиммлер презирали его; Гитлер игнорировал. Теперь, когда политическая война наконец получила признание, ее вели его враги, активно подрывавшие излюбленные концепции рейхсминистра. Одновременно бенефициары его неудачной политики раздела СССР набрасывались на рейхсминистра, обвиняя в слабости и компромиссах. 12 октября 1944 г. Розенберг подал Гитлеру прошение об отставке.
Можно задаться вопросом, почему Розенберг не ушел в отставку раньше. Действительно, только его верность Гитлеру и чрезмерная тяга к власти позволяли ему в течение трех с половиной лет смиряться с бесконечными разочарованиями и поражениями. Насколько силен был шок, вызванный власовским движением, если теперь, когда все было потеряно, Розенберг просил освободить его от занимаемой должности.
Патетично, стараясь донести свою точку зрения до Гитлера, Розенберг процитировал протесты своих эмигрантов, за влияние которых на рейхсминистра Гитлер неоднократно ему выговаривал. Ключом к его жалобе стало принятие СС в качестве официальной концепции термина «народы России». Эта фраза, утверждал Розенберг, «означает признание всей старой территории в качестве русской собственности и включение в эту концепцию всех нерусских».
«Закономерным результатом такого требования к военнополитическому руководству [генералом Власовым] всеми нерусскими народами и их подчинению его командованию стала единодушная враждебность. Я позволю себе, мой фюрер, – продолжал Розенберг, – приложить копии протеста председателя Национального комитета туркестанского единства [Вели Каюма]; аналогичные заявления сделали Белорусский центральный совет, комитеты кавказских народов, а также украинские группы…»
Альтернативой, которую он поддерживал, являлось создание сепаратистских центров: «…Я создал в Восточном министерстве отделы управления для всех народов Востока, которые теперь могут считаться хорошо себя зарекомендовавшими… и они готовы для того, чтобы признать их в качестве национальных комитетов, если таковые соответствуют целям немецкой политики».
Сам Розенберг знал, что это не так. Он чувствовал себя куда в большей безопасности, излагая свои излюбленные жалобы на вмешательство со стороны: «Я столкнулся с ситуацией, когда самые разные правительственные ведомства считают себя способными самостоятельно справиться с проблемами Востока, и я должен отметить, что их первые публичные усилия представляют собой такую угрозу для восточной политики, что я чувствую себя обязанным донести свое беспокойство до вас, мой фюрер».
Словно избалованный и несправедливо обиженный ребенок, Розенберг канючил: «Прошу вас, мой фюрер, сообщить мне, желаете ли вы, чтобы я продолжал свою работу в этой области… В свете последних событий я вынужден предполагать, что вы более не считаете мою деятельность необходимой».
Нет никаких свидетельств тому, что Гитлер когда-либо ответил или что Борман и Ламмерс вообще передавали ему это письмо. Розенберга переиграли, и он это знал. Тем не менее, не получив никаких противоположных указаний, он остался на своем посту.
И словно в довершение всех обид, на сцену вновь вышла другая немецкая жертва восточной политики – единственная, над которой Розенберг когда-то одержал победу, – Риббентроп и его министерство иностранных дел. Проблема Власова позволила последнему без особых усилий возместить некоторую часть своего былого влияния. В то самое время, когда фюрер отказался видеться с Розенбергом, Гиммлер и Риббентроп встретились с Гитлером и, по-видимому, получили одобрение на договоренность, в соответствии с которой СС будут заниматься с внутренними аспектами проблемы Власова, тогда как министерство иностранных дел разбиралось бы с международными последствиями. Инициативная группа приветствовала такое развитие событий, как дальнейшее «привлечение» Гиммлера на сторону политической войны. Ни Власов, ни его помощники не возражали против такой схемы: потеряв Штрик-Штрикфельдта, выброшенного за борт из-за его враждебного отношения к СС, они были рады приобрести нового и менее нежелательного в нравственном отношении «союзника», чем СС. Кроме того, участие министерства иностранных дел вызвало в их умах смутную и наивную надежду на обретение Власовым «дипломатического признания» рейха. Ради соблюдения баланса МИД поддержало сбивающий с толку и бесплодный союз с СС в плане помощи КОНР, сковав таким образом еще одно звено цепи, опутавшей фантомную сферу Розенберга.
Между тем приготовления СС и их соратников дошли до того момента, когда можно было определиться с местом и датой провозглашения нового комитета Власова. Вопреки отчаянному сопротивлению Розенберга, в качестве места провозглашения выбрали символ панславизма – Прагу, а персонал «Комитета освобождения народов России» подвергся тщательному отбору.
Перед лицом настойчивых требований своих помощников и лидеров эмиграции Розенберг вновь попросил о личной встрече с Гитлером – до 14 ноября, дня провозглашения КОНР. В письмах к Борману и Ламмерсу Розенберг выражал опасение, что предстоящая пражская церемония могла «способствовать продвижению панславянских идей». Он все еще ждал ответа, когда утром 14 ноября – именно тогда, когда мероприятие в Праге должно было вот-вот начаться, – он получил телеграмму от Ламмерса: «…Обергруппенфюрер Шауб (адъютант Гитлера) сообщил мне сегодня по телефону, что по причинам, которые я не могу здесь пояснять, у него нет возможности подать ваш запрос о личной беседе с фюрером до 16 ноября. Поэтому вы не можете рассчитывать на то, что в ближайшем будущем фюрер примет вас. В этой связи обер-группенфюрер Шауб подтверждает, что фюрер передал конкретные решения по делу Власова на усмотрение министра иностранных дел рейха и рейхсфюрера СС. В сложившихся обстоятельствах считаю необходимым посоветовать вам: в том, что касается ваших оговорок относительно планируемого дальнейшего ведения дела Власова, надо напрямую связаться с министром иностранных дел рейха и рейхсфюрером СС».
Розенберг проиграл.
Бабье лето 1944 г
В середине ноября 1944 г. Прага стала свидетелем пика карьеры Власова на стороне Германии, вершины официального признания нацистами политической войны против России и победы федерализма над сепаратистской концепцией. Тем не менее победа Власова оказалась ложной, немецкая тактика бесполезной, а успех федералистов обманчивым. После грандиозной подготовки мир увидел помпезное провозглашение Комитета освобождения народов России и его «Манифеста», принятого под председательством Власова в древнем пражском замке Градчаны – в присутствии официальных представителей Германии, которые приветствовали советских перебежчиков как союзников. В Германии не поскупились на официальную огласку, и сам Гиммлер телеграфировал Власову свои пожелания «полного успеха в интересах нашего общего дела».
Обе стороны, и немецкая и русская, действовали так, как будто все это еще имело какое-то значение. Они устраивали представление перед историей, одним глазом поглядывая на западные державы, а другим на Москву. Пражское совещание проходило в тот самый момент, когда союзные армии с обеих сторон, с Востока и с Запада, должны были вот-вот вторгнуться на территорию Германии. Всего за несколько недель до этого было объявлено о создании фольксштурма (народного ополчения), в отчаянной попытке Германии собрать последние людские резервы при помощи тотальной мобилизации. На политическом фронте Берлин также был занят формированием подобных «правительств в изгнании», от албанского и хорватского комитетов до французских властей в изгнании в Зигмарингене. Власов являлся частью этой тактики отчаяния.
За всей этой шумихой кульминация в Праге 14 ноября всего лишь пыталась скрыть напряжение, которое накапливалось за кулисами. Неудивительно, что отношения КОНР с немцами и сепаратистами способствовали его обострению. До событий в Праге между персоналом Власова и германскими посредниками тянулись долгие «переговоры» по поводу текста предполагаемого манифеста. Похоже, некоторые пункты вызвали серьезные разногласия – в частности, ссылки (или их отсутствие) на нацизм, еврейство и западных союзников. Согласно двум независимым надежным источникам – одному немецкому и одному русскому, – в результате лично Гиммлер стал настаивать на том, чтобы добавить уничижительные ссылки на Запад и на евреев. Бухардт передал эти требования Власову, который несколько раздраженно согласился на «компромисс», включавший довольно умеренные антизападные ссылки, но отвергавший антисемитские сентенции. В итоге возобладал взгляд Власова. Даже закоренелые нацисты могли утверждать (как это сделало министерство пропаганды), что к концу 1944 г. из антизападной риторики можно было извлечь больше пользы, чем из антисемитской.
Провозглашенный в конце концов манифест был согласован с различными немецкими ведомствами, но он также включал в себя основную суть призывов, подготовленных подельниками Власова. «Четырнадцать пунктов», быстро ставшие кредо для последователей Власова, давали лишь минимальные ссылки на нацистскую Германию, настаивая на «новом свободном народном политическом устройстве без большевиков и эксплуататоров» и на «возвращении народам России тех прав, за которые они боролись и которые завоевали в народной революции 1917 г.».
Что касается национального вопроса, то окончательно принятая формулировка гарантировала «обеспечение равенства всех народов и их исконного права на национальное развитие, самоопределение и государственность (государственную самостоятельность)» (ст. 1). На первый взгляд, обращение имело большое значение для примирения с сепаратистами. На практике же примирение оказалось неподвластно слову. В глубине души ни одна из сторон не стремилась к достижению этой цели.
Были приложены особые усилия по поиску представителей нерусских групп, желавших присоединиться к КОНР. Из тех, кто согласился, большинство (за некоторым редким исключением) оказались подставными лицами без политического престижа или последователей. Из комитетов Розенберга только самый маленький – а именно калмыки – присоединился к Власову; из остальных в КОНР перешли только отдельные лица. Месяц спустя, в очевидном стремлении поставить шах и мат сепаратистским комитетам, новая газета Власова, «Воля народа», объявила о создании в составе КОНР национальных советов для каждой крупной этнической группы.
Между встречей Власова с Гиммлером и началом деятельности КОНР вклинились другие факторы, чтобы ослабить связи еще до того, как они завязались. Кое-кто из СС, только теперь узнав о сепаратистской деятельности, настаивал на том, чтобы поддержка, оказываемая КОНР, никоим образом не включала в себя отказ СС от антивласовских меньшинств. Несмотря на несовместимость, КОНР и сепаратисты должны были «сосуществовать» на немецкой орбите – точно так же, как в конечном итоге «сосуществовали» внутри правительственной машины Арльт и Крюгер, Менде и Хильгер, Розенберг и Гиммлер.
Кроме того, Розенберг невольно руководил своей когортой оппозиционеров так, чтобы ограничить их перспективы немного сильней, чем планировали они сами. Сторонники дела Власова в СС и министерстве иностранных дел решили действовать осторожно, дабы не дать министру восточных территорий повода для поднятия спорного вопроса в целом на более высоком уровне. Таким образом, они отказались от первоначального плана, чтобы к Пражскому собранию обратился ряд немецких статс-секретарей, а вместо этого ограничили немецкие выступления речами Карла Германа Франка, который, в качестве «наместника» протектората Богемия (Чехия) и Моравии, являлся официальным хозяином мероприятия, и Вернера Лоренца, высокопоставленного, но ничем не примечательного чиновника СС, который представлял берлинские власти. Другие, такие как Кёстринг и Хильгер, присутствовали, но держались в стороне. Ведомство Розенберга представлено не было. Из приглашенных только поддерживаемые гестапо русские монархисты во главе с генералом Бискупским решили «саботировать» собрание.
Наконец, есть предположение – по-видимому, не подтверждаемое документальными свидетельствами, но полностью соответствующее озабоченности партийной канцелярии сдерживанием жадных до власти СС, – что Мартин Борман, игнорируя обращения и меморандумы Розенберга, использовал сопротивление рейхсминистра, чтобы заставить СС смягчить свою позицию по делу Власова. Борман утверждал, что Гитлер «по принципиальным соображениям» никогда не согласится с роспуском министерства оккупированных восточных территорий, поскольку (как Борман дал понять Гиммлеру) фюрер желал сохранить основы восточной политики. Как и весной 1941 г., Борман был готов использовать Розенберга в качестве пешки в своей игре, дабы поставить шах и мат Гиммлеру. В данном конкретном случае Власов являлся тем, кто предчувствовал негативные последствия такой игры.
Другие немецкие ведомства, которые несколькими неделями ранее шумно приветствовали предприятие Власова, также стали понемногу отстраняться от него. Тауберт все чаще прислушивался к аргументам Арльта. Армия опасалась, что Власов и СС будут требовать контроля над всеми Osttruppen («восточными войсками»). А гестапо постоянно подбрасывало намеки, будто люди в КОНР и РОА стремятся установить контакты с западными и нейтральными державами. Вся консолидация «русских сил», как опасались в ведомстве Мюллера, являлась лишь средством, чтобы выжать больше уступок со стороны рейха. На что может указывать документ Власова, который, комментируя пражское обращение, настаивал на том, что «чем сильнее в военном отношении наши вооруженные силы, тем в большей степени они станут политическим инструментом, оружием в нашей политической борьбе…». Другие материалы, документы и листовки, обнаруженные у власовцев, также указывали на то, что все больше и больше элементов – демократических, солидаристских или неполитических националистов – готовилось отказаться от немецких целей.
СД, возможно даже в большей степени, чем некоторые другие заинтересованные ведомства, руководствовалась откликом среди «остарбайтеров» и других советских граждан, работавших в рейхе, на сообщение о встрече Власова с Гиммлером. Внутренние отчеты откровенно описывали раскол в этой среде:
«Меньшинство утверждает, что Германия так или иначе проиграла войну и будет оккупирована англо-американцами… Среди этих русских преобладает мнение, что после победы Англия и Америка уничтожат большевизм в России и установят «подлинную демократию». «Если сегодня мы пойдем с Власовым, – говорят эти русские, – англо-американцы нам этого не простят».
Другая часть русских полагает, что… победа над большевизмом в России возможна только с помощью «настоящей русской армии». Русские также говорят: «Мы часто выражали желание присоединиться к армии Власова, но его всегда отвергали. Вместо этого нам предлагали вступать в войска СС. Этого мы не хотели, потому что это не истинно русские силы».
Ни одну из этих групп немцы не могли рассматривать как полностью преданную их делу. В этом отношении ни советские беженцы, ни военнопленные не могли рассчитывать на немцев как на абсолютно надежных союзников. В Праге была заключена непрочная сделка, драматическая по форме, к тому же основанная на шатком и гнилом фундаменте. Как гаснущая звезда, яркое сияние политической войны в этот поздний час скрыло ее разложение. Никакие символы и фанфары не могли изменить тот факт, что Германия – вместе со своими пособниками – проиграла войну.