На краю бездны
Розенберг: бессилие и изоляция
Министерство оккупированных восточных территорий разбомбили, и большая часть его архивов сгорела. Многих из сотрудников перевели в вооруженные силы. Тем не менее война без правил продолжалась. Сразу после Праги Розенберг проинструктировал своих сотрудников, что, независимо от всех остальных проектов, работа с сепаратистскими комитетами должна продолжаться, чтобы сделать их – как перефразировал его директивы помощник рейхсминистра – «необходимым противовесом имперским поползновениям, исходящим от Власова».
Если в антивласовской позиции Розенберга и имелась некоторая нерешительность, то сепаратисты оперативно ее исправили. 18 ноября, в ответ на манифест КОНР, Михаил Кедия – по инициативе Менде – убедил различные комитеты подать Розенбергу коллективный протест. Называя себя «полномочными представителями» своих народов, девять человек настаивали на том, что деятельность Власова «должна быть ограничена Россией в этнографическом смысле этого слова». Отказываясь признавать Власова или сотрудничающих с ним нерусских представителей, они завершали свой протест официальным требованием, адресованным правительству Германии:
1) пресечь все требования генерала Власова на лидерство над нашими народами;
2) незамедлительно признать право наших народов на независимую государственность и гарантировать безоговорочное признание наших национальных представительств;
3) разрешить формирование наших национальных подразделений и частей для борьбы с большевизмом под единым командованием наших офицеров, с оперативным подчинением вермахту, но оставляя политическое руководство в этих формированиях нашим национальным представительствам.
Письмо Розенбергу от 18 ноября 1944 г. подписали Шафи Алмас (от волжских татар), Джамалян (от Армении), Алибеков (от Азербайджана), Кедия (от Грузии), Кантемир (от Северного Кавказа), Кирималь (от крымских татар), Шарими (от Туркестана) и Островский (от Белоруссии); украинское участие было заверено подписью Мельника «от имени украинских национальных политических групп».
Одновременно комитеты создали координационный центр для «представления общих интересов наших угнетенных народов и в знак солидарности с внешним миром».
Розенберг больше не мог контролировать комитеты, которые он предполагал использовать в качестве привлекательных марионеток. Не имея поддержки, он позволял Менде и Арльту заниматься обращениями, советами и объединениями, а сам забаррикадировался за стеной меморандумов, игнорируя усилия тех, кто хотел, чтобы он искал хоть какую-то область общих интересов с поддерживавшими КОНР силами или СС. Розенберг искал поддержки в других кругах. По словам Бергера, с 1 по 20 декабря рейхсминистр встречался с Ламмерсом восемь раз. 29 ноября он представил Ламмерсу проект предполагаемого нового указа фюрера, направленного на «упорядочение» политики в отношении Востока. Вместо того чтобы передать его Гитлеру, Ламмерс направил его Гиммлеру и Риббентропу, призвав Розенберга отныне урегулировать подобные проблемы с этими двумя коллегами, которые, разумеется, всегда могли забаллотировать его. Затем рейхсминистр попытался добиться поддержки своей национальной концепции Леем, руководителем «Германского трудового фронта», который опасался, что в вооруженные силы КОНР могли привлечь в качестве добровольцев слишком много «остарбайтеров», а также Геббельсом, который, как предполагал Розенберг, поддерживал «проукраинскую» линию Тауберта.
Эти неумные поиски поддержки не могли удержать на плаву разваливающееся министерство оккупированных восточных территорий. Бройтигам, подвергшийся нападкам со стороны СС – среди всего прочего, и за свою позицию по национальному вопросу, – оставил министерство Розенберга. Затем пришла очередь Бергера. Он покинул министерство в январе 1945 г. после серии резких обменов претензиями с Розенбергом, который потребовал от него безраздельной «лояльности» и настаивал на том, чтобы ССХА держалось подальше от восточной политики. Оставив министерство, Бергер мог игнорировать подобные требования. И действительно, действуя через отдел IYD 4-го управления РСХА (гестапо), войска СС и другие службы СС, Бергер теперь воображал себя арбитром восточных дел. А венцом всех унижений Розенберга должно было стать начало краткого доклада Бергера Гиммлеру: «Тема: Имперское министерство более не оккупированных восточных территорий».
В то же время Розенберга стимулировало собственное эго, которое отказывалось признавать поражение, а также подстегивали его немецкие подчиненные, не желавшие бросать свои интриги, и его же политиканы с Востока, которые отказывались быть марионетками. Рейхсминистру следовало приложить некоторые усилия, дабы драматизировать свой конфликт с поддерживаемым СС движением Власова и хотя бы попытаться восстановить баланс. Все более безрассудный в своих обвинениях и злясь из-за растаскивания последних остатков своей призрачной «империи», Розенберг открыто обвинил Власова в подрывной деятельности и, в частности, в том, что он «подготавливает великорусскую диктатуру при помощи неизвестных подставных лиц», выдающих себя за представителей других национальностей СССР. Если КОНР настаивал на том, что борьба против сталинизма должна вестись под единым руководством, то «комитет Власова не придает значения тому факту, что такое единство может быть обеспечено только посредством германского командования». Разнообразные усилия КОНР по созданию национальных секций и по «вторжению» в такие сферы, как социальная и молодежная политика, которые министерство Розенберга считало своей прерогативой, являлись для Розенберга настоящей «преднамеренной провокацией» со стороны Власова. Ранее в споре с Бергером Розенберг подверг критике «три требования» Власова по «остарбайтерам»: равный статус, ликвидацию «восточных» опознавательных знаков и свободу передвижения. «Разумеется, – добавлял Розенберг, – эти требования были отклонены».
На своем последнем серьезном совещании с Бергером Розенберг обвинил СС в санкционировании фатального курса, за который он отказался нести всяческую ответственность. «Власов, вместо того чтобы использоваться в целях внешней пропаганды, фактически ничего не делает, кроме как создает на германской земле организации, имеющие своей целью создание великорусской державы». СС не показывали ему проект «Пражского манифеста» до самого его утверждения. Он так и не смог раздобыть копию протокола встречи Гиммлера с Власовым в сентябре 1944 г. Гитлер, наивно и ошибочно добавлял Розенберг, наверняка запретил бы весь этот власовский абсурд, если бы только кто-нибудь сказал ему об этом: он, Розенберг, больше не мог пробиться к фюреру – ни лично, ни посредством письма. А раз никто не поставил фюрера в известность, добавлял рейхсминистр (в тот момент, когда союзные войска уже находились на немецкой земле), то «в течение ближайших тридцати лет после победы Германии нашим детям придется столкнуться с централизованной Россией» и воцарением Власова в качестве великорусского правителя – и это только потому, что «некоторые ведомства (т. е. С С) не разбирались в ходе развития событий».
Но кто еще слушал Розенберга? Не способному порвать с целями нацизма, о которых он по-прежнему заявлял как о своем личном деле, не обладавшему достаточной отвагой, чтобы добиться окончательного решения проблемы, Розенбергу оставалось только идти до конца. У него не было другого выбора.
Между армией и СС
В оставшиеся месяцы войны вопрос о политической войне уже не был центральным в восточной политике. Теперь внимание переключилось на две самостоятельные темы: войска и пропаганда. В обоих случаях ключевым вопросом являлся национальный. Решение, к которому стремились и армия, и СС, состояло в одновременной поддержке двух взаимоисключающих доктрин и их выразителей – федералистов и сепаратистов. Это принципиальное сходство в тактиках армии и СС, в обоих случаях чисто прагматическое, не смягчило других противоречий между ними. Напротив, последний этап войны стал свидетелем кульминации игры в кошки-мышки, которую начал Гиммлер.
В области пропаганды стремление использовать все возможные ресурсы побудило пропаганду вермахта издать директиву о «власовской пропаганде среди нерусских национальностей»: «Хотя консолидация (Zusammenfassung) всех антибольшевистских сил необходима для общей борьбы против советской террористической системы, никакого намерения по включению нерусских подразделений в РОА не существует. Продолжающееся раздельное существование национальных формирований кавказцев, туркестанцев, украинцев и казаков было обещано соответствующим национальным группам».
Именно на этом фоне глава отдела пропаганды вермахта Ведель осудил всю власовскую пропаганду, призывавшую к подчинению национальных легионов КОНР, как основанную на дезинформации или умышленном искажении германской политики. Его план состоял в продолжении использования в пропаганде сепаратизма наряду с решительной и усиленной власовской темой, которая, как подчеркивал Ведель, означала не «единую и неделимую Россию», а «единую и неделимую борьбу против большевизма». Однако сама пропаганда вермахта была уже недалека от того, чтобы утратить собственную самостоятельность в пользу «спрута СС». К концу 1944 г. отдел передали под руководство заместителя д’Алкена штурмбаннфюрера СС Кригбаума, который, надо сказать, мало вмешивался в фактическую работу оставшихся сотрудников. Штрик-Штрикфельдт, продолжавший смотреть с неприкрытой враждебностью на СС и на одобрение ими Власова, как «не на раскаяние в содеянном и не на дальновидность, а на чистой воды эгоизм и обман», покинул отдел пропаганды вермахта. В качестве политического фактора пропаганда вермахта подошла к своему позорному концу. (Прежнего руководителя 4-й секции отдела пропаганды вермахта полковника Ганса Мартина – заодно со статс-секретарем министерства пропаганды Гуттерером – в мае 1944 г. сместили с должности за причастность к широко разветвленной сети черных рынков.)
Отныне внимание почти полностью сосредотачивалось на военном использовании «восточных войск». Отношение армии было неоднозначным. После 20 июля она потеряла все остатки власти в нацистском государстве. Лишенный многих высокопоставленных офицеров, запуганный в политическом плане, еще больше смирившийся с поражением, вермахт отказался от серьезного вовлечения в дело Власова. Ни лидеры КОНР, ни их противники среди сепаратистов не имели прямого контакта с Йодлем и Кейтелем. Генерал Гудериан оказался единственным человеком из военного руководства, который по-прежнему активно интересовался максимальным использованием Osttruppen. Пока Гудериан не столкнулся с сопротивлением не только СС, но и КОНР, он носился с идеей произвести Кёстринга, номинального главу «восточных войск», в звание генерал-полковника, на деле командующего более крупными силами РОА; он учтиво телеграфировал Власову свои наилучшие пожелания успеха, но во всем остальном не особо обременял себя «восточным вопросом».
Единственным оперативным органом вооруженных сил, все еще участвовавшим в восточной политике, оставалось ведомство генерала Кёстринга, занимавшееся «добровольческими формированиями» (General der Freiwilligen-Verbande). Положение Кёстринга осложнялось ссорой с посягавшими на его вотчину СС и одновременно его попытками предотвратить передачу командования «восточными войсками» непосредственно Власову и его РОА.
СС выдвинули более серьезные претензии в отношении контроля над военными делами. После 20 июля Гиммлер принял на себя командование армией резерва (он любил называть себя – с преднамеренной забывчивостью – главнокомандующим всей армией вообще), и эта новая сфера ответственности послужила основанием для инициативы СС по формированию власовских дивизий. Хотя их создание являлось неотъемлемой частью сентябрьского соглашения 1944 г., вопросы о том, кто должен командовать ими, как их следовало снабжать, вооружать и вводить в боевые действия, а также каковы должны быть отношения между немецким и русским персоналом, не были разъяснены. По-видимому, Гиммлер не был расположен к передаче командования «русскими дивизиями» Власову, в то время как Бергер надеялся, что во главе всех русских формирований можно поставить немецкого офицера. Еще до публичного объявления о встрече Власова с Гиммлером Бергер призвал рейхсфюрера СС назначить на эту должность графа Эрвина фон Туна, бывшего офицера габсбургской кавалерии, который работал в министерстве иностранных дел Германии, позже в абвере и участвовал в антипартизанской войне. Зная превосходные лингвистические способности фон Туна и его «знакомство с менталитетом восточных народов», Бергер настаивал, чтобы Гиммлер повысил его в звании, перевел в СС и «доверил командование русскими – как Паннвицу казаками». Как ни странно, но Гиммлер быстро согласился и уполномочил Бергера отправить запрос на перевод Туна.
По-видимому, кое-кто в иерархии СС сообразил, что подобный шаг несовместим с деятельностью Власова, и от плана с фон Туном отказались. Вместо него возник другой, логически столь же несовместимый план, по которому необходимо было заманить Кёстринга в СС – возможно, пообещав продвижение по службе. Прощупывание почвы оставили до совещания 16 сентября, и более серьезные усилия были предприняты только в октябре и ноябре, но старый генерал успешно противился предложению. При всей своей ограниченности он отчетливо осознавал, что власовцы рассматривают Osttruppen под командованием немцев как «наемников», тогда как Osttruppen, в свою очередь, считали восточные части СС Schweinehunde (прибегая к их собственному термину) – «свиньями собачьими», которые использовались для подавления восстаний против власти нацистов по всей завоеванной Европе. В сложившихся обстоятельствах Кёстринг предпочел остаться в составе ОКХ – с чем и согласился Гиммлер на их совещании 7 декабря 1944 г., когда после пражских событий было санкционировано формирование первой «независимой дивизии КОНР». Таким образом, Кёстринг пережил реорганизацию, хотя многие ожидали, что в конечном итоге его поглотит империя Гиммлера. И в самом деле, после его ухода из министерства Розенберга Бергер ожидал, что по приказу Гитлера Кёстринга вскоре переведут под начало рейхсфюрера СС.
Позиция Гиммлера заключалась в следующем: если русские проявят себя как хорошие бойцы на стороне Германии, он санкционирует расширение их сил и передачу дополнительных формирований под командование Власова, а не под немецкое – без немецкого персонала, поставленного на ключевые командные и руководящие посты.
Кёстринг благоволил власовскому предприятию. В Праге он пел и выпивал вместе с многими членами КОНР. В то же время он стремился не потерять влияния и не поставить под угрозу моральный дух и силу находящихся под его контролем национальных формирований. Он рассматривал КОНР как дополнение, а не замену различных восточных батальонов, разбросанных от Норвегии до Югославии. Чисто военная задача состояла в том, чтобы увеличить количество людей, сражавшихся за Германию. Кёстринг и его адъютант Ганс фон Херварт рассматривали Власова как нечто вроде политического прикрытия для разношерстых восточных формирований; в военном же отношении они отказывались передавать ему командование.
Хотя многие члены нерусских легионов, по-видимому, выступали за некую форму интеграции в РОА, преобладающие сепаратистская экзальтированность и контроль были столь сильны, что немецкое командование не решалось поднимать этот вопрос, дабы не допустить дальнейшего снижения их морального духа и боевой эффективности. Кёстринг отказался санкционировать передачу нерусских Osttruppen новому командованию КОНР – не столько из-за своих убеждений, сколько в первую очередь ради удобства в военном плане и безопасности, а также из опасения, что Власов мог стать «конкурентом», который лишит немецкий военный персонал смысла его существования.
Результирующая попытка «перепрыгнуть через национальный забор» отразилась в директиве об обращении с бывшими советскими военнослужащими от марта 1945 г. В целях вербовки, обучения и распределения военнопленных, которые должны были войти в состав Osttruppen, их разделяли по национальному признаку. «В частности, полезно отделять русских волонтеров от других добровольцев с Востока». С другой стороны, комитет Власова должен был обеспечить русских добровольцев политической программой, а краткосрочной общей целью для всех «восточных войск», независимо от национальности, являлась победа над большевизмом. «Только после ее достижения можно браться за долгосрочную задачу политического переустройства советского пространства». Ведомство Кёстринга вновь попыталось обойти проблему сепаратизма.
По всем этим вопросам армия не потрудилась даже проконсультироваться с министерством оккупированных восточных территорий – до такой степени она заглядывала в рот СС, присвоивших себе прерогативы политического руководства без каких-либо на то юридических или формальных оснований. Приказ, предусматривающий создание одной, а затем двух власовских дивизий, нанес сокрушительный удар по министерству восточных территорий: «Отныне политические задачи будут ставиться рейхсфюрером СС и ССХА».
Первая тенденция со стороны СС, особенно в лице Бергера, состояла в том, чтобы превратить новые формирования Власова в дивизии войск СС – точно так же, как бригаде РОНА Каминского пришлось стать сначала штурмовой бригадой СС РОНА, а затем 29-й пехотной дивизией СС. Такой статус привносил с собой скрытый предательский и наемнический смысл, что делало его неприемлемым для любого, кроме самого беспринципного, состава КОНР. После жаркой перепалки СС отказались от этой идеи, и в декабре 1944 г. формирование первой дивизии КОНР было окончательно санкционировано Гиммлером, исполняющим обязанности командующего армией резерва. Вторая дивизия начала формироваться только в конце января 1945 г. Третья дивизия, набор в которую Власов планировал произвести в Австрии, так никогда и не вышла за рамки подготовительного этапа формирования. Кроме того, в состав вооруженных сил КОНР вошли различные вспомогательные подразделения и части – резервная бригада, небольшие военно-воздушные силы, строительный батальон и офицерский запас.
Ограниченные возможности и длительную задержку в формировании подразделений, частей и соединений КОНР обуславливали различные факторы. Никуда не делась и неуемная подозрительность в отношении всего предприятия Власова, а конкретно по поводу надежности и будущих боевых показателей его войск. Также внесли свой вклад инерция, бюрократизм и растущее чувство тщетности усилий. Добывать снаряжение и оружие для «русской дивизии» на рубеже этого года, когда самому вермахту многого не хватало, действительно стало подвигом. Вербовка солдат из числа военнопленных и принудительный труд сталкивались с враждебностью немецких надзирателей – так же как и с двойственным отношением со стороны будущих восточных войск. Силы КОНР ограничивались максимумом 50 тысяч человек – несравнимо с тем, что их вполне могло бы быть более полумиллиона, если бы отдельные части РОА, другие восточные батальоны и казачьи формирования передали под единое командование.
Политической и символической – и, пожалуй, наиболее значимой – стала передача 28 января 1945 г. формального командования от вермахта (с Гитлером как Верховным главнокомандующим) КОНР (с Власовым в качестве командующего) – шаг, который породил в КОНР искры надежды (а также чрезмерное расширение бюрократического аппарата в штабах) и привел к быстрому и энергичному удалению войсками немецких знаков различия.
Силы КОНР оказались в утопической области автономности, находившейся в подвешенном состоянии между вермахтом и СС и тревожно балансировавшей между рушащимся рейхом и наступающими союзниками. В трехсторонней схватке каждая фракция шла на компромисс. Кёстринг оставался во главе ведомства ОКХ по восточным войскам, хотя его проблемы быстро перевешивали любые положительные результаты, которые он извлекал из своего положения. Власов получил прямое командование над некоторым количеством вооруженного и организованного личного состава, однако значительно меньшим, чем он надеялся иметь для ведения боевых действий или в качестве козыря при переговорах. Высшим судьей и хозяином всего предприятия оставался Гиммлер, хоть он и делегировал некоторые полномочия и до самого конца испытывал сомнения по поводу данного эксперимента.
Двойственность, проявленная СС в военной сфере, отразилась также на ведении ими политических дел – в частности, в непростом национальном вопросе, из-за которого СС оказались между двумя диаметрально противоположными ориентациями, типичными представителями которых являлись Арльт и Крёгер. Трудно поверить, что Гиммлер считал политическую войну в целом чем-то большим, чем просто тактическим отклонением, от которого он с радостью отказался бы после победы. Он по-прежнему следовал заповеди «разделяй и властвуй». «Напряженность между украинцами и русскими (в эмигрантской среде), которая сама по себе ни в коем случае не вызывает у нас недовольства, не должна разрастись до такой степени, чтобы ослабить нашу боеспособность по отношению к внешнему миру». Отсюда выводилась формула, которая как не позволяла подчинить украинских националистов Власову, так и не разрешала им создать свой собственный комитет:
«Генералу Власову следует рекомендовать, чтобы он снова и снова обращался к нерусским национальностям как к союзникам по борьбе против большевизма и говорил им, что их будущая судьба будет соответствовать их боевому вкладу. Рейхсфюрер СС не требует, чтобы национальности, которые этого не желают, принуждались к переходу под командование генерала Власова. Тем не менее единый фронт против большевизма является обязательным для внешнего мира… Рейхсфюрер СС не желает образования независимого от генерала Власова украинского комитета, поскольку это представило бы нашу политику в отношении генерала Власова в двойственном свете».
Как ни удивительно, но на этом позднем этапе наметился контур временного соглашения между Власовым и Шандруком. Оба оказались более сговорчивыми, чем некоторые из их помощников, и оба были проинформированы о предполагаемой позиции Гиммлера. План, предложенный Власовым (вероятно, по подсказке его советников из СС), как представляется, проложил путь к компромиссу: Шандрук со своим все еще «непризнанным» Украинским комитетом будет формально считаться представителем исключительно Галиции – которую Власов охотно признал нерусской. Шандрук будет командовать украинской (Галицкой) армией; другая дивизия, состоящая из восточных украинцев, которые хотели бы встать под знамена Власова, будет сформирована под эгидой КОНР. На своей второй и последней встрече с Власовым, в феврале 1945 г., Гиммлер санкционировал эту идею в принципе. Гитлер, информированный об этом Риббентропом, раздраженно выговорил последнему, чтобы тот перестал заниматься ерундой. В результате проект развалился. 23 февраля 1945 г. Розенберг, с согласия СС, официально уполномочил Шандрука возглавить «Украинский национальный комитет», последний сепаратистский орган, возникший под крылом министерства оккупированных восточных территорий. Политика компромиссов между Власовым и украинцами сопровождалась сменой кадров, которую произвел группенфюрер СС Отто Вахтер, бывший губернатор Галиции и посредник от СС между Власовым и националистами. Хотя и резко нацистский, антизападный и антисемитский в своих публичных высказываниях, Вахтер получил признание своих коллег за определенную тактичность и способность объединять различные фракции.
Гиммлер вышел из всех этих мелких стычек невредимым и жаждущим действий. Внутренние интриги должны были продолжиться. Гиммлер поручил Бергеру превратить – при умелом использовании – «досадную помеху в виде операций, проводимых в настоящее время министерством оккупированных восточных территорий, в конфликт между МИД и восточным министерством». Две недели спустя Бергер послушно доложил рейхсфюреру СС, что «я всеми силами стараюсь держаться подальше от этой борьбы за власть (между Розенбергом и Риббентропом), чтобы действовать более активно в деле раскола между ними». Не изменилось и отношение Гиммлера к России. Его жесты в сторону КОНР оказались лишь уловкой. Он все еще придерживался мнения – в 1945 г.! – что западная граница будущей России должна формироваться по Москве.
«Центром притяжения будущей России должно стать Восточно-Русское Сибирское государство, экспансионизм которого должен быть направлен в сторону Персидского залива. Предполагая отказ [России] от политики экспансии на Запад, дружба с [такой] Россией вполне возможна…» Гиммлер не мог не знать, что даже Власов и его сторонники не приняли «расклад» подобного рода, но это ни в малейшей степени его не беспокоило.
Внутри самой империи СС Бергер теперь сотрудничал с Шелленбергом (и косвенно Гиммлером и Кальтенбруннером) в использовании бывших советских кадров. Столкнувшись с этой мощной комбинацией, гестапо – последний оплот антивосточного фанатизма в СС – было вынуждено уступить. Его последний злобный акт – использование лидеров НТС, арестованных в середине 1944 г., в качестве рычага давления на КОНР, – потерпел неудачу. В начале 1945 г. Власову было предложено написать Кальтенбруннеру, что, хотя он и не поддерживал планы «горячих голов» из НТС, возможно, программа объединения всего бывшего советского состава для борьбы с большевизмом требует их освобождения. После второго ходатайства Кальтенбруннера отказ «гестапо Мюллера» освободить их был аннулирован, и, когда в марте 1945 г. Красная армия уже приближалась к Берлину, руководство НТС освободили под личные гарантии руководства КОНР в том, что они будут держаться подальше от политики.
Действующие лица
По мере того как в последние месяцы войны органы немецкой правительственной машины начали страдать от постепенной атрофии, ее противоречивые и все более самоуправляемые элементы придавали мало значения тому, что по-прежнему оптимистично называлось восточной политикой. Что касается самой Германии, ощущавшей тяжесть вторжения с двух направлений, то здесь нацистская верхушка была озабочена более безотлагательными вопросами. Постепенный развал центрального управления, а также инертность немцев, порожденная чувством тщетности и обреченности, дали советским перебежчикам больше возможностей взять в свои руки если не свою судьбу, то хотя бы непосредственную деятельность. Тем не менее практически накануне капитуляции немецкие чиновники продолжали заниматься своей глубоко укоренившейся рутиной, отвечая на бюрократические запросы разработкой политического курса и составлением отчетов в оптимистическом духе.
Для большинства ведущих деятелей рейха «восточная проблема» теперь сводилась к их собственному отношению к Власову и другим ведущим перебежчикам. На смену политике пришли личности. Гитлер жил в своем собственном мире, словно в бреду отдавая безапелляционные распоряжения и лишь смутно воспринимая внешний мир. Он все еще рассчитывал вернуть Украину, хотя бы по той причине, что «ее сырье необходимо нам для продолжения войны». Он не имел представления об отношениях между эмигрантами и о межнациональных сварах; Борман и Ламмерс придерживали большую часть многословных меморандумов Розенберга. Власов? У Гитлера не было времени, чтобы думать о нем. Для него генерал принадлежал к аморфной массе низших коллаборационистов – таких как Квислинг и Мюссерт[103], великий муфтий и Павелич[104], которых следует использовать, но которым нельзя доверять. Позиция фюрера прояснилась в конце января 1945 г., в ходе дискуссии о целесообразности создания Латвийского национального комитета. Ранее он упрямо настаивал на том, что в политических уступках восточным народам нет необходимости. Теперь же Гитлер утверждал, что им уже слишком поздно помогать. В конечном итоге, «кабинетными политическими играми войну не выиграть». Когда Риббентроп попытался обсудить проект примирения Власова с Шандруком, Гитлер отмахнулся от него: все могли решить только военные методы; для политики слишком поздно.
«Для политики слишком поздно» стало подтекстом еще одного заявления фюрера в конце января 1945 г. Настаивая на том, что «Власов – ничто», он тем не менее согласился на использование сил КОНР в качестве «пушечного мяса». Первая власовская дивизия должна была быть отправлена против советских войск, поскольку ее бойцы, зная, что их ждет, не могли помышлять о дезертирстве. Помимо этого – интуиция фюрера явно превосходила интуицию верящих во Власова, как в спасителя рейха, – он считал самообманом ожидание, будто обращение КОНР или кого-то еще к Красной армии принесет успех.
Борман, до конца стоявший на стороне Гитлера, по-прежнему препятствовал всем восточным «экспериментам» и стремился нейтрализовать строительство империи СС. Обе цели должны были быть достигнуты путем назначения Пауля Даргеля, бывшего заместителя Эрика Коха, экспертом по восточным вопросам партийной канцелярии Бормана. В своих попытках спровоцировать Гиммлера Борман замышлял использовать в качестве «троянского коня» в крепости СС обергруппенфюрера Кальтенбруннера и даже предполагал, будто своим новым курсом по отношению к России рейхсфюрер предавал нацизм. Стремительная катастрофа обрекла планы Бормана на провал. Ему удалось лишь подкопаться под номинально равного Гиммлеру статс-секретаря Ламмерса. Изолировав последнего от Гитлера, Борман остался единственным посредником между фюрером и внешним миром. Когда Розенберг жаловался Ламмерсу, что его сообщения не доходили до фюрера, он вряд ли знал, что сам статс-секретарь не видел Гитлера с конца октября 1944 г. по январь 1945 г. Вероятно, было бы правильно сказать, что в последние шесть месяцев войны Борману удалось приостановить раздувание власти Гиммлера, укрепив свою собственную позицию за счет последнего. С наступлением 1945 г. Борман все больше довольствовался тем, что позволял восточным делам идти своим гибельным и бессмысленным курсом.
Геринг тоже всегда выступал против политической войны, но, в отличие от Бормана, не по принципиальным соображениям, а скорее ради того, чтобы играть свою любимую роль жесткого, непреклонного рейхсмаршала. Он неистовствовал по поводу ношения немецкой униформы людьми Власова; «все, на что они способны, – это дезертирство; если они дезертируют, то больше не будут потреблять наши ресурсы». Он обвинял Бергера в «продаже Германии русским». Тем не менее, когда Власов «вошел в моду», Геринг (по предложению генерала Ашенбреннера, офицера связи с КОНР и бывшего немецкого военно-воздушного атташе в Москве) встретился с ним 2 февраля 1945 г., чтобы потратить несколько часов на совершенно бессодержательную беседу. По своему обыкновению Геринг насмехался над русскими званиями и униформой Красной армии и хотел знать, по какому праву Сталин считает себя маршалом. Когда Власов пытался перевести разговор на более актуальные вопросы, Геринг менял тему. Только по вопросу «остарбайтеров» он признал, что были допущены ошибки. Рейхсмаршал полагал, что русские привыкли к кнуту, но теперь осознал, что, должно быть, ошибался.
Позиция министерства пропаганды являлась еще более двойственной. Для Геббельса Власов был и оставался всего лишь пропагандистским механизмом, как это явно обнаружилось во время их единственной встречи 1 марта 1945 г., когда он пообещал генералу, что подберет «самых надежных национал-социалистов» для ведения того, что он назвал «власовской пропагандой». Робкое замечание русского насчет того, что на самом деле ему нужна «соответствующая техническая база», Геббельс пропустил мимо ушей.
Записи переговоров Геббельса с Власовым отсутствуют. Эпилог их отношений был написан, когда рейхсминистр принял на себя командование обороной Берлина: тогда он отправил за Власовым своего адъютанта, дабы извлечь пользу из опыта, полученного генералом тремя годами ранее при обороне Москвы, – шаг, на который Власов, по-видимому, ответил внешним уклонением от визита и внутренним отвращением. Геббельс продолжал относиться к Власову с подозрением, не понимая, почему столь умный человек изъявлял готовность сотрудничать с рейхом в такое время.
Антивласовская линия особенно ярко выражалась в восточном отделе министерства пропаганды, которым, со своим обычным нацистским фанатизмом, руководил Тауберт. Решительно настроенный на поддержку УПА и прочих экстремистов, Тауберт противостоял Власову до самого конца. Его позиция, типичная для других немецких сторонников противодействовавших КОНР группировок, нашла отражение в его заключительном докладе об антибольшевистской пропаганде.
«Движение Власова, – писал он, – не выглядит до конца связанным с Германией. В нем присутствуют сильные англофильские тенденции и существует идея о возможной смене лояльности. Власовское движение не национал-социалистическое. В то время как национал-социалистическая идеология работает подобно динамиту в областях, находящихся под властью большевиков (что доказали эксперименты Каминского), движение Власова представляет собой выхолощенный сплав либеральной и большевистской идеологий. Важно отметить, что оно не борется с евреями и совершенно не признает еврейскую проблему как таковую».
Позиция министерства пропаганды в отношении Власова была достаточно неопределенной, чтобы побудить одного из его новых покровителей в правительстве рейха написать Геббельсу – как до, так и после того, как министр пропаганды принял российского генерала. Министр финансов граф Шверин фон Крозиг призывал к «…предельной активизации власовской пропаганды против большевиков… Резкий контраст между немецким уровнем жизни и условиями жизни в России должен вызвать сомнения у каждого русского в отношении советской пропаганды, которая превозносит достижения советской «культуры» как непревзойденные… Как только в результате нашего контрнаступления русские откатятся назад, эти сомнения возникнут вновь и создадут необычайно благодатное поле для нашей пропаганды…».
Вера фон Крозига в немецкий ответный удар была столь же наивна, как и его вера во Власова. В середине марта он отправил Геббельсу новое письмо: «Я рад, что, приняв Власова, вы подчеркнули то значение, которое тоже придаете этому движению. Я считаю его действительно одним из самых сильных козырей, которые у нас еще есть в колоде, – не столько из-за военной помощи, которую могут оказать нам добровольческие формирования, сколько из-за пропагандистского воздействия, которое это, возможно, окажет на русского солдата… в подходящий момент выдвигается магический лозунг «мира» среди масс русских, который вполне может оказаться той трубой, при звуках которой рухнет советский Иерихон».
В течение многих лет, витийствовал фон Крозиг, он выступал за отделение русских от большевиков – различие, которое «до сих пор не было признано широкими слоями немецкого народа». Теперь он выступал в защиту того, что «нам не следует руководствоваться страхом позволить такому человеку, как Власов, стать слишком сильным и, следовательно, опасным для нас», поскольку, если Германия выиграет войну, она сможет отделаться от любых конкурентов. Эти последние письма Геббельсу, исходившие от человека, который не отличался явным интересом к восточной политике, стали мерилом политических открытий, к которым наконец пришел Шверин фон Крозиг. Семь недель спустя Шверин фон Крозиг стал министром иностранных дел в «кабинете капитуляции» адмирала Дёница.
Довольно любопытно, что в этот последний момент МИД восстановил некоторое «влияние» в советских делах, которое он утратил ранее в ходе войны. Теперь он качнулся в сторону поддержки Власова, оппозиции Розенбергу и отстаивания политики, за которую так долго ратовал его Русский комитет.
Хотя между Гиммлером и Риббентропом не существовало особой любви, по вопросу Власова было установлено временное перемирие. Министр иностранных дел принял генерала-перебежчика, не к месту напомнив о своей роли в заключении пакта с Москвой в 1939 г. и гарантировав Власову свою поддержку – «как это сделал бы Бисмарк». С политической точки зрения встреча оказалась никчемной, за исключением того, что она обеспечила полудипломатический статус для деятельности КОНР. К тому же по настоянию того, что осталось от Русского комитета, МИД поддержал более твердую, чем у СС, провласовскую позицию по национальному вопросу. Эта позиция предлагала политику свободы действий, откладывая принятие любого решения по вопросу о сепаратизме до тех пор, пока вердикт не приобретет реального значения. Тогда же, к большому раздражению Розенберга, остатки немецкой дипломатии приняли сторону Власова. Ответственным за связь МИД с КОНР назначили Густава Хильгера, что вызвало очередную вспышку ярости Розенберга, который в своем гневном, изобиловавшем всевозможными обвинениями письме к Риббентропу писал о якобы «пробольшевистских» симпатиях Хильгера. «Более того, – добавлял он, – герр Хильгер дружен с одним из самых гнусных ненавистников Германии, Эмилем Людвигом (Коном), которого он даже посетил в Швейцарии. Я не верю, что именно Хильгер – из всего национал-социалистического государства – способен разобраться с проблемами Востока, на что я и хочу вам указать».
Последние месяцы нацистского рейха не могли не наложить своего отпечатка на моральный дух и политические взгляды коллаборационистов. Некоторые, в том числе самые твердые и надежные из туркестанцев в войсках СС, перешли на сторону партизан. Некоторые присоединились к движениям Сопротивления в Польше, Франции, Югославии или, как грузинский батальон на острове Тексел в Нидерландах, открыто восстали. Когда с Запада вторглись союзники, некоторые сдались в плен. Кое-где немногие подразделения держались до конца. Собственно говоря, силы КОНР оказались незадействованными – за исключением незначительной операции, за которую они и Власов удостоились поздравительного послания от Гиммлера.
Моральный дух коллаборационистов падал даже вдали от фронта. Перспектива безоговорочной капитуляции – либо перед Советами, которые считали их предателями, либо перед Западом, который имел обязательства выдать их Москве, – делала будущее далеко не привлекательным. Отдельные сподвижники Власова и члены нерусских комитетов пытались связаться со знакомыми в западном лагере через нейтральных посредников или даже через линию фронта. Все чаще курс, состоявший из смеси принципов, надежд и оппортунизма, проводился лидерами из бывших советских военнослужащих с учетом ожидания поражения Германии и с желанной мыслью о том, что Запад примет их в качестве партнеров и союзников по борьбе против советского режима. Учитывая репутацию коллаборационистов и превалирующее состояние отношений между Москвой и западными союзниками, это было более чем нереалистичным предположением.
Среди многих таких экс-советских лидеров, как в КОНР, так и в националистических группах, произошло что-то вроде падения морали. Усилилось пьянство, умножилось число мелких правонарушений, а дисциплина ослабла, достигнув точки неповиновения. За несколькими примечательными исключениями (в основном из-за самоиндуцированного гипноза «новой зари», при которой они ожидали сохранения баланса сил в Центральной и Восточной Европе), как политические, так и военные коллаборационисты чувствовали, что их вели в тупик.
Фантастическое видение возможности для Власова «красиво уйти» появилось, по-видимому, как побочный продукт более обширной и независимой динамики, проявленной КОНР после Праги, а штаб-квартира генерала на Кибитцвегштрассе в берлинском районе Далем (на юго-западе города) стала популярным политическим центром. Зимой 1944/45 г. иностранные представители в рейхе вступили в контакт с сотрудниками Власова: члены миссии Франко, представитель Анте Павелича, сотрудник швейцарской газеты и представитель апостольского нунция (дипломатический представитель папы римского). Говорят, что сербское марионеточное правительство Недича[105] якобы даже хотело пойти на официальное дипломатическое признание Власова – шаг, пресеченный Берлином. Немецкие покровители организовали Жиленкову – беспутной правой руке Власова – поездку в Словакию, которая переросла в «государственный визит» к Тисо, коллаборационистскому главе государства Словакия. Руководство СС начало подозревать о зарождении нового «панславянского» фронта под руководством Власова. Замечания Гиммлера на совещании 8 января 1945 г. свидетельствуют о его озабоченности этой угрозой, взращенной, так сказать, на мрачных предостережениях Розенберга: «У рейхс-фюрера СС имеются серьезные замечания по работе генерала Власова и по поводу идей панславизма – прежде всего в отношении перспективы того, что славянские народы Балканского полуострова могут оказаться в положении, когда они получают свои директивы (от Германии) из вторых рук, то есть через генерала Власова».
Славянский конгресс, запланированный на февраль 1945 г. в Братиславе с возможным участием Власова, был отменен СС, и Власову пришлось пообещать не ввязываться во «внешнюю политику» и не поддерживать прямых контактов с другими правительствами.
Напряженность между КОНР и немцами продолжала нарастать. В феврале 1945 г., когда Красная армия приблизилась к сердцу рейха, ССХА эвакуировали Власова и его сотрудников в курортную зону Карлсбада (Карлови-Вари) и Мариенбада (Марианске-Лазне), в вотчину Конрада Генлейна, гаулейтера Судетской области. Генлейн тут же заявил немецкому персоналу по связи КОНР, что отель «Ричмонд» в Карлсбаде «слишком хорош» для русских и что он отправит фольксштурмовцев выставить их оттуда. По настоянию прикомандированных к нему немцев Власов наконец-то успокоился в достаточной степени, чтобы уведомить Гиммлера о приказе Генлейна в течение 48 часов выселить его самого и весь его персонал. В конце концов приказ был отменен, но на Власова и его людей он произвел неизгладимое впечатление.
Конец политики
Когда нервный центр «левиафана» был разрушен и умерщвлен, деспотическая удавка сначала ослабла, а затем и вовсе соскользнула. В безумной истеричной схватке за выживание или самоубийство о «восточной политике» почти забыли. Политическая война, национальный вопрос, экономическое и военное использование жителей Востока – вокруг которых велось так много споров и ломалось столько копий – теперь казались совершенно бессмысленными. Представители каждого мнения покинули историческую сцену, дабы искать избавления в капитуляции, смерти или анонимности.
Темнеющее небо «восточной политики» на короткое время осветила последняя вспышка. Чтобы выполнить условия союзников по вступлению в ООН, 22 февраля 1945 г. Турция объявила войну Германии. Ранее, во время войны, Турция являлась самым сильным нейтральным сторонником «пронационалистской» линии. Некоторые эмигранты, работавшие в комитетах Розенберга, формально оставались турецкими гражданами. Но самое главное, вступление Турции в войну не могло не оказать разрушительного воздействия на моральный дух тюркских легионеров. Кавказские комитеты под руководством Кедии были вынуждены признаться Бергеру, что «…в связи с объявлением Турцией войны Германии в рядах тюркских и кавказских добровольцев, которые несомненно симпатизируют Турции, сложилась определенная напряженность… В пропагандистских целях этот вопрос должен представляться таким образом, чтобы отныне говорить, что Турция всегда была дружественна рейху, сохраняя свой нейтралитет до последнего, и объявила войну лишь под давлением союзников».
Подобные пропагандистские формулировки были пустыми и лживыми. Чего действительно хотели комитеты, так это официального признания их рейхом, дабы компенсировать «потерю» Турции и обойти досадную проблему гражданства. На этот раз атмосфера оказалась более благоприятной, чем прежде; тем, кто когда-то возражал, уже было все равно. В середине марта Розенберг решил приступить к процессу «признания» своих национальных комитетов. Именно тогда, когда западные союзники были готовы пересечь Рейн для последнего броска к сердцу Германии, Розенберг вызвал к себе глав комитетов. 12 марта Шандрук был признан единственным представителем украинского народа, а через пять дней четыре кавказских комитета, а также комитет крымских татар (куда входили и тюрки) получили официальное признание рейхсминистра от имени германского правительства. Не существует доказательств тому, что на это официальное «признание» Розенберг получил согласие других германских государственных органов. Для трех коллаборационистских прибалтийских комитетов подготовили аналогичные декларации, но, по-видимому, они так и не были обнародованы.
Этот нелепый жест – «признание» правительства, которое вот-вот должно было капитулировать, игра на публику, которая даже не смотрела на него, посмертная попытка творить историю на бумаге – был источником удовлетворения для самолюбия как Розенберга, так и его новых партнеров и средством обеспечения последних псевдодипломатическими документами, дабы, обладая относительным иммунитетом, отбыть в Баварию, Северную Италию или Швейцарию. Кажется, это были последние «государственные документы», выданные министерством оккупированных восточных территорий.
Использование советских перебежчиков в пропаганде подошло к концу. Политические группировки власовцев и сепаратистов покинули Берлин и рассеялись. С отступлением вермахта и оставлением им лагерей и фабрик советские военнопленные и занятые на принудительных работах «остарбайтеры» попали в руки союзников – если только немецкая охрана не расстреляла тех, кто не хотел или не мог проделать последний долгий марш вглубь страны, подальше от фронта. В других случаях «остарбайтеры» были брошены охранниками на произвол судьбы и, таким образом, получали свободу. В некоторых случаях подразделения и части КОНР освобождали заключенных и рабочих после того, как их охранники попрятались в ожидании появления союзников. Хаос царил полнейший; количество вариантов бесконечно.
Всем, что осталось от множества нитей восточных клубков, оказались формирования, находившиеся на службе вооруженных сил Германии. Их использование являлось уже не политической проблемой, а лишь вопросом военной тактики. Превратности войны и военной организации разбросали их по всему континенту. Кавказские, калмыцкие и татарские части осели в Северной Италии, прежде всего для борьбы с местными партизанами. Неподалеку от них 162-я (тюркская) пехотная дивизия, новая украинская бригада и 30-я пехотная дивизия войск СС (сформированная в основном из белорусской бригады «Зиглинг») были предназначены для боевых действий в Италии. Казачьи дивизии сражались с людьми Тито в Югославии, стремясь прорваться на север, в направлении Австрии. Татарские и тюркские части СС были переформированы в два новых корпуса: один, Восточно-тюркский, состоял из туркестанского, идель-уральского и крымского контингентов; другой, Кавказский (2400 человек), – из четырех основных кавказских боевых групп (грузинской, армянской, азербайджанской, северокавказской). Наконец, силы КОНР и разбросанные восточные батальоны составляли резерв, который немецкое командование планировало бросить в бой там, где это было более всего необходимо. Однако их фактическая ценность для военных усилий Германии в лучшем случае оказалась незначительной.
Кавказское добровольческое соединение СС было введено в строй в декабре 1944 г. В том, что касается усиления влияния СС, интересно отметить, что 14-я дивизия СС являлась бывшей дивизией СС «Галичина» (переформированной после ее разгрома в июле 1944 г.); 15-я и 19-я дивизии СС были латышскими; 20-я эстонской; 29-й стала дивизия Каминского; 30-й дивизией СС – бригада «Зиглинг»; две казачьи дивизии объединили в XV кавалерийский корпус СС.
Часто рассказывают драматическую историю последних недель войны. Гитлер, Борман и Геббельс оставались в Берлине до конца, в то время как Гиммлер и Геринг своим внезапным, отчаянным порывом ради спасения бросили вызов власти фюрера. Между тем власовскому движению, как последнему важнейшему политическому и военному ядру бывших советских граждан, еще предстояло исполнить свой зрелищный танец смерти. 2 марта 1945 г. 1-й власовской дивизии [она же 600-я пехотная дивизия верхмахта] было приказано отправиться на Восточный фронт, дабы помочь остановить стремительное наступление Советов к Одеру. Ее командир Сергей Буняченко, осознавая самоубийственную бесперспективность подобного дела и все больше раздражаясь на немцев, отказался подчиниться, пока приказ – в качестве главнокомандующего – не отдал сам Власов, а не вермахт. С одобрения Власова дивизия начала выдвигаться на фронт, но на то, чтобы попасть на передовую, ушла большая часть месяца. 8 апреля дивизии было приказано вступить в бой, но Буняченко снова отказался подчиниться приказу, пока не получил одобрение Власова. После дня ничтожных боевых действий[106] командир дивизии неожиданно приказал своим мрачным и испуганным бойцам отступить, покинуть германский фронт и через Саксонию двигаться на юг, в направлении Австрии и Чехословакии. Пока немцы и командование КОНР обвиняли друг друга в вероломстве, 1-я дивизия РОА Власова и всевозможные связанные с ней другие власовские подразделения отказывались подчиняться вермахту, хотя пока еще не определились со своими дальнейшими действиями. К концу апреля Буняченко с более чем 20 тысячами человек перебрался на территорию Чехии, все еще удерживаемую немцами, и в резких тонах снова отказался подчиняться лично посетившему штаб дивизии генерал-полковнику Шёрнеру[107], командующему группой армий «Центр».
Это движение на юг отразило фантастический план, возникший в последние недели войны. В соответствии с ним «армия» КОНР (дополненная военнопленными и «остарбайтерами», которые, когда немецкому контролю пришел конец, стихийно присоединились к ней) должна была вывести и сконцентрировать свои небольшие силы где-нибудь на юге – в Альпах, Тироле, Чехословакии или на Балканском полуострове – вместе с казачьим корпусом и, возможно, с другими формированиями – такими, как четники Драголюба (Дража) Михайловича (1893–1946, расстрелян).
Проблема взаимоотношений между казаками и КОНР продолжала досаждать немцам и русским до последних дней войны. Слишком неблагодарным делом было расхлебывать чрезвычайно сложную фракционную борьбу среди казаков – родовую, про- и антинацистскую, про- и антирусскую, панказачью и сепаратистскую. В то время как старый пронацистский генерал Петр Краснов, возглавлявший казачье представительство в Берлине, обвинял Власова в «продаже России евреям» и в том, что он остался «в глубине души большевиком», большинство так называемых казачьих войск приняло руководство КОНР. Даже немецкий командир казаков фон Паннвиц сообщил, что, несмотря на то что его войска лелеяли собственные традиции, о политическом сепаратизме они не помышляли и около 95 процентов казаков считали Власова своим лидером. С другой стороны, формальное слияние казачьего личного состава с КОНР и переход казачьих войск под командование Власова затянулись на несколько месяцев. Кульминационный момент наступил, когда лидеры одной фракции генералы Науменко и Доманов (ранее присягнувшие Гитлеру) 22 марта 1945 г. признали командование Власова над собой и своими людьми – шаг, достигнутый отчасти по настоянию генерал-губернатора Истрии обергруппенфюрера СС Глобочника. В то время как некоторые казачьи офицеры держались до конца, к окончанию войны интеграция корпуса в КОНР теоретически была достигнута, хотя на практике она оказалась довольно незначительной.
Этот утопический проект являлся отражением атмосферы отчаяния, а также трений между немцами и власовцами и стремления последних избежать выдачи Москве.
И вот наступила развязка драмы – возвращение в Прагу. Когда чехи подняли восстание, чтобы стряхнуть шесть лет немецкой оккупации, они обратились к силам КОНР, дислоцированным около 50 км от Праги, чтобы те присоединились к ним. Сам Власов, по-видимому «не желая предавать во второй раз», был весьма удручен и, вероятно, пьян до потери сознания. Тем не менее он предоставил Буняченко карт-бланш – действовать по своему усмотрению и как ему велит совесть. 7 мая 1945 г., когда переговоры о капитуляции между немцами и союзниками были близки к завершению, прежние «унтерменши» в порыве столь долго подавляемой обиды и надежды с боем прорваться от измены к свободе присоединились к чешским патриотам, чтобы изгнать из Праги эсэсовцев. Американские войска остановились к западу от столицы, а когда с Востока подошла Красная армия, оказавшиеся в затруднительном положении чехи теперь попросили людей Буняченко покинуть город, который те помогали освободить. Сезон охоты на власовцев должен был вот-вот открыться.
В этих последних безумных маневрах немецкое политическое руководство более не участвовало. Военные просто стремились удержать войска КОНР на немецкой стороне, а когда это оказалось невозможным, хотя бы добиться их нейтралитета. В ОКВ и ОКХ никто толком не знал, где находятся власовские дивизии и на чьей они стороне. Восточная политика оказалась не убитой или уничтоженной одним махом. Она с треском провалилась. 7 мая немецкое правительство адмирала Дёница, обосновавшееся во Фленсбурге, подписало [в Реймсе] акт о безоговорочной капитуляции[108]. Со стороны держав-победителей сразу же началась облава на немцев и коллаборационистов. Предположительно, в ответ на запрос плохо информированных союзников, третий рейх составил свой последний отчет по Востоку, формально изданный ОКВ через две недели после капитуляции за подписью Йодля:
Формирования русских добровольцев:
599-я пехотная бригада, около 13 тысяч человек, на марше из Дании на юг;
600-я пехотная дивизия (она же 1-я дивизия власовской РОА), около 12 тысяч человек, по последним сообщениям, находилась в Богемии (Чехии) и Моравии;
650-я русская пехотная дивизия (она же 2-я дивизия власовской РОА), около 18 тысяч человек, по последним сообщениям, находилась на марше из Мюнзингена в район Линца (Австрия).
Спустя долгое время после того, как многие из них повернули против немцев и оказались арестованы или интернированы союзниками, эти русские соединения перечислялись ОКБ, которое наивно добавляло: «По составу и численности других восточных подразделений (батальонов и рот) доступных данных не имеется. Было предложено вызвать с юга во Фленсбург майора Волкела, начальника Генерального штаба добровольческих формирований, в качестве эксперта по данным вопросам».
Последнее официальное заявление по Востоку выдавало такое же отсутствие понимания реалий, что и четыре года назад. Вместо завоевания Востока и, если уж на то пошло, Запада, «тысячелетний рейх» сам стал жертвой. Над германской столицей развевался советский флаг. Над головой Барбароссы сомкнулись волны[110].
Заключение
Разгром разбросал исполнителей главных ролей во все стороны. Некоторых, как Канариса, в последние месяцы войны убили нацисты. Другие, в том числе нацистская верхушка – Гитлер, Гиммлер, Геббельс и, возможно, Борман, – а также рыба помельче, такие как Шикеданц, покончили с собой. Одна группа участников этой драмы – включая Розенберга, Геринга, Заукеля и Кальтенбруннера – не избежали своей судьбы и, как военные преступники, были приговорены Международным военным трибуналом к смертной казни. Менее значительные фигуры – такие как Бергер и Ламмерс – предстали перед судом за военные преступления; некоторых вскоре освободили, а других, таких как Олендорф, приговорили к смерти. Некоторые из генералов армии и СС вышли в отставку; другие – как Кёстринг, Клейст, Вахтер и Шелленберг – вскоре умерли. Некоторые бывшие чиновники – такие как Штрик-Штрикфельдт и Бухардт – отказались от общественной жизни и вернулись в частный бизнес или – как Шиллер и Маркерт – занялись преподаванием в университетах. Лозе вышел в отставку и выехал в Шлезвиг-Гольштейн, чтобы, в качестве бывшего обер-президента этой провинции, претендовать на пенсию; Гроте стал редактором газеты; насчет Крёгера и Лейббрандта мало что известно. Когда было сформировано правительство Западной Германии, некоторые всплыли в Бонне – Херварт, сначала в качестве начальника протокольной службы МИД, а затем как посланник в Лондоне; Бройтигам и Хильгер в русском отделе МИД; Оберлендер возглавил Партию беженцев и стал министром по делам беженцев; другие – как Менде и Тауберт – устроились на периферии новой Германской республики (ФРГ). Незначительное количество появилось и в Восточной Германии (ГДР). Нескольких бывших чиновников репатриировали в качестве военнопленных из Советского Союза. Некоторые, вроде Нидермайера, предложили свои услуги Советскому Союзу, но были арестованы как иностранные шпионы. Кое-кто из тех, кто добровольно помогал Западу, становились тайными советниками по советским делам, а Гелен, как сообщалось, руководил в ФРГ обширной разведывательной сетью на Западе. В Советском Союзе прошел ряд менее крупных процессов по военным преступлениям, вынесших приговоры ряду офицеров армии и СС, действовавших на Востоке, – в том числе Еккельну. Эрих Кох, арестованный через несколько месяцев после капитуляции, был передан западными державами Польше для судебного преследования в качестве военного преступника, но так и не предстал перед судом; позднее сообщалось, что он остался на свободе и жил в Варшаве. Когда началась холодная война, большинство оставшихся членов старого немецкого «актерского состава» встали на ту или иную сторону – в той степени, в какой Запад или Восток позволили им.
Для масс советских граждан в рейхе окончание войны означало возвращение домой. Для бессчетных тысяч тех, кто не захотел вернуться в СССР – одни по собственной воле выбрали свободный мир, другие стремились избежать наказания за деяния военного времени, – это означало принудительную репатриацию, смерть или безвестность. 2 августа 1946 г. Москва коротко и скупо объявила, что Власова и его группу генералов, в том числе Жиленкова, Малышкина, Буняченко и Трухина, 1 августа повесили как предателей Родины. 16 января 1947 г. казачьи вожди, включая Краснова, Доманова и Шкуро, также были приговорены к смертной казни. Судьба менее значительных коллаборационистов и бывших военнопленных остается неизвестной. О многих, таких как сын Сталина Яков[111], больше никто ничего не слышал. Остальные рассеялись по всему миру – Шандрук осел в США, Островский в Аргентине, Банд ера в Германии, Кубийович во Франции, Мельник в Люксембурге, кое-кто из их бывших коллег в Турции, Италии и Швейцарии. Потребовалось десять лет – и перемен в официальной политике, – чтобы в сентябре 1955 г. советское правительство объявило военным коллаборационистам всеобщую амнистию[112]. Раны стали постепенно заживать.
Прошлое было прологом, и теперь начинался новый цикл.