Поначалу, когда победа казалась неизбежной, официальный Берлин отвергал политическое сотрудничество с русским населением. Его активная поддержка была сочтена ненужной и нежелательной. Когда, ближе к концу войны, остро нуждаясь в помощи, Третий рейх обратился к «секретному оружию» политической войны, большинство советских граждан, находящихся в его орбите (не говоря уже о тех, кто находился вне ее досягаемости), отказались доверить немцам свою судьбу. Меры, ознаменовавшие новую политику, оказались слишком нерешительными, запоздалыми, единичными и лицемерными, чтобы обратить события вспять.
Изменения в позиции Германии производились на случайной основе. Предпосылки «восточной политики» никогда не пересматривались на самом высоком уровне. Также не были урегулированы конфликты между соперничавшими целями и группировками. Основное противоречие между долгосрочными целями и насущными потребностями так и не было устранено. Создание частных фермерских хозяйств сделало бы недействительной будущую германизацию земель. Возрождение промышленного производства шло вразрез с целью низведения России до «аграрной базы» рейха. Предполагалось, что использование «туземцев» в качестве ответственных должностных лиц и союзных войск придаст им статус и станет стимулом, способным сделать их опасными для рейха. Ситуация крайне осложнялась одновременным использованием как колониальной, так и прагматичной тактик – первая поддерживалась в основном нацистскими фанатиками; вторая применялась многими военными. Некоторые должностные лица не могли заручиться расположением населения до тех пор, пока работа других чиновников базировалась на принуждении и терроре. Кроме того, различные ведомства преследовали взаимоисключающие цели. В то время как одни настаивали на максимальном использовании рабочей силы в сельском хозяйстве Востока, другие насильно вывозили сельскохозяйственных рабочих для работ в рейхе. В то время как армия стремилась зачислить советских военнопленных на службу, заводы в Германии настаивали на их использовании в промышленности. Никогда не принималось какого-либо четкого решения по приоритетам распределения людей и ресурсов, не было полного понимания взаимосвязи экономики и политики. Наконец, на последнем этапе войны Берлин – или различные немецкие ведомства – стремился поддержать как федералистское, возглавляемое русскими [перебежчиками] движение Власова, так и антирусские сепаратистские группировки национальных меньшинств. Неизбежный результат: никто из них не доверял рейху, в немецких кругах царила полнейшая неразбериха, а у советской пропаганды имелось место для маневра в разоблачении немецких лживости и двуличности.
Проведение немецкой оккупационной политики серьезно подрывали личная вражда, борьба за власть и несогласованность в принципах и тактике внутри самой немецкой элиты.
Административная структура на оккупированной территории сочетала тщательное планирование с бессистемной импровизацией. Административный механизм сталкивался с серьезными конфликтами полномочий, спорами по поводу юрисдикций и неэффективным управлением. Персонал, отобранный для проведения «восточной политики», часто оказывался некомпетентным, эгоистичным и склонным к подчинению общественных интересов личным удобствам и самообогащению. Организация была чрезмерной, неустойчивой и слишком регламентированной. Наконец, широкое разделение функций и обязанностей само по себе способствовало безответственности со стороны каждого причастного ведомства.
Было бы неверно приписывать провал немецкой оккупационной политики главным образом борьбе за власть, личной вражде, некомпетентности персонала и неправильной организации. Все это лишь усугубило трудности, проистекавшие из целей, ради которых велась война и которые санкционировали методы, используемые для их реализации. В основе всего лежала политическая мораль и Weltanschauung – мировоззрение, природа самой нацистской системы. Суть нацизма оставалась неизменной – и точно так же суть нацистской «восточной политики» не могла измениться. Те, кто высокопарным хором требовали коренного ее пересмотра, не понимали, насколько глубоко она укоренилась в ценностях и устремлениях той группировки, что правила рейхом.
На практике существовали значительные различия в проведении официальной политики. Масштабы задействованных районов, условия военного времени, нехватка рабочей силы, особые властные отношения между немецкими ведомствами – те же факторы, которые сделали немецкий контроль над территорией менее эффективным, – также способствовали тому, что каждый комиссар и лейтенант превращались в маленьких вице-королей, которые могли, с большой вероятностью безнаказанности, поступать так, как им заблагорассудится. Из главных немецких правителей на Востоке Эрих Кох на Украине проводил самую грубую и жесткую дискриминационную политику. Немного более продуманный курс, проводимый Вильгельмом Кубе в Белоруссии, был в равной степени нацелен на эксплуатацию, но имел несколько большую склонность к символическому признанию «народных требований». Однако различия между этими двумя стратегиями были недостаточными, чтобы иметь какое-то значение. Более того, в Белоруссии географические условия благоприятствовали росту красного партизанского движения, развитие которого способствовало формированию отношения населения как за, так и против захватчиков. Конечный результат и на Украине, и в Белоруссии оказался практически одинаков: основная масса людей обратились против своих новых хозяев.
По этой шкале оценок поведение Лозе в странах Балтии[113]стояло несколько выше, чем у Кубе, и, разумеется, еще выше, чем у Коха. Однако планы германизации, как и большие ожидания ранее независимых, националистически настроенных прибалтийских народов, аннулировали все те спасительные действия, которые политика ограниченного (и зачастую кажущегося) партнерства могла иметь для здешних прогерманских и антисоветских настроений.
В отличие от этого на Северном Кавказе, где оккупация была кратковременной, где Берлин санкционировал некоторое отклонение от теории «низшей расы» и где армия – менее безапелляционная, чем взращенные партией гражданские власти, контролировала все, реакция населения оказалась более благоприятной для немцев. Часто правление военной администрации воспринималось народом как менее обременительное, чем немецкое гражданское; тем не менее военная юрисдикция никоим образом не являлась предзнаменованием смягчения политики – факт, хорошо продемонстрированный событиями в Крыму и зверствами по отношению к партизанам в центральной и северной частях оккупированной территории России.
Расхождения в практике продемонстрировали, что различия в оккупационном правлении стали причиной различной реакции покоренного населения; также они создали некую систему «лоскутного одеяла», столь ненавистную для тоталитаризма, стремящегося к простой, всеобъемлющей однородности. Если вариации и допускались, то это происходило в основном из-за невозможности какой-либо из конкурирующих немецких группировок целиком и полностью следовать своим собственным курсом. Как глава «территориального министерства» оккупированного Востока, Альфред Розенберг предположительно являлся немецким специалистом по выработке и проведению оккупационной политики. Однако ни по одному из необходимых критериев – политическому, властному или личностному – он не соответствовал своей задаче. Он являлся хорошей иллюстрацией к изречению Оскара Уайльда о том, что «амбиции – это последнее прибежище неудачников». Розенберг был почти патологически настроен удерживать символические признаки своей власти. Тем не менее он не смог выстоять против конкурирующего влияния Гиммлера или устоять перед интригами Бормана. Его переиграл его собственный подчиненный Эрих Кох, высмеял Геббельс и презирала армия. Розенберг рассорился с Риббентропом и Герингом, его игнорировал Гитлер. Технически остававшийся рейхсминистром, Розенберг фактически обладал меньшим авторитетом, чем люди, которые не принимали формального участия в трагедии на Востоке.
Программа Гитлера не давала четкого представления о тех миллионах людей, которые должны были стать для Германии новыми рабами. Его единственная забота заключалась в том, чтобы «максимизировать количество сеющих рознь элементов на восточном пространстве». Резко контрастируя с этой точкой зрения, другое направление германских должностных лиц выступало за мобилизацию на борьбу с Кремлем всех народов на Востоке. Если бы врагами были только большевизм и его лидеры, народы России могли бы стать партнерами по «Новой Европе», которую собиралась построить Германия. Изначально слабая, эта группа приобретала себе приверженцев по мере того, как неудачи на фронте множились.
Розенберг выбрал золотую середину. Он разделял точку зрения Гитлера – на самом деле первоначально эта идея принадлежала ему, – что большевизм являлся специфическим русским (и еврейским) явлением. Он подписался под программой германизации Востока. Он отдавал абсолютный и безусловный приоритет немецким интересам по сравнению с интересами любой группы лиц или отдельной личности в СССР и не имел никаких моральных сомнений в отношении злоупотреблений и эксплуатации, вызванных оккупацией. Однако он выступал за избирательную концепцию, которая проводила бы различие между великороссами и нерусскими народами Советского Союза: украинцами, белорусами, тюрками, кавказцами и другими национальностями. Не на основе эмпирических данных о существующих этнических трениях и, как следствие, эмоциональной одержимости и умственного стремления найти простой, наглядный способ раздела «советского пирога» этот нацистский теоретик сделал расовые и национальные категории пробным камнем приемлемости. Его упрощенным рецептом иммунизации Востока стало географическое, а не учитывающее социальные или функциональные линии внутренней напряженности, разделение страны.
Розенберг хотел заручиться поддержкой нерусских сил в борьбе с Москвой. Его собственная формула избирательной политической войны поставила рейхсминистра в затруднительное положение между сторонниками политических призывов ко всему советскому населению и решительными противниками всех подобных попыток. Его предпосылки, как уже указывалось, заключались не в том, что меньшинства в подавляющем большинстве выступали за его программу расчленения страны на части