— Ничего не видели! Ничего не знаете! Ничего не видели, не слышали! Как это? Он же вам далэти деньги? Как же вы его не видели? — Полковник подозрительно посмотрел на меня, застыв с целлофаном в руках.
— Я по трубке слышал — у червочка было такое… hypertrophierte «R»[95]… — Я не знал, как объяснить, чтобы полковник не сердился и поверил: — Не он приносил. Портье переносил, я на трубку слушал имя — то ли Суран, то ли Рубан…
— Может, Сурен?
— Может… Такое «р-р-р» у него, как у тигра …
Полковник записал, сказав:
— Знаете, я лично вам верю. Не думаю, что вы лично способны на такие зверства, хотя от немцев всего можно ожидать…
Я горячо вскинулся поддержать его:
— Конечно, а как же такое? Я — альтернатив, пацифист, самое хужее на мире — это зверство, мучения. Зачем все жестокие? Зачем человек дикий, как зверь? Кто так сделал жестокое всё? Бог?
Полковник рукой остановил меня:
— Но в любом случае придется идти свидетелем… Это еще так, предварительно… До суда…А суд не скоро, дорогой геноссе… Шлехт, зер шлехт.[96]
Переход на шутливый немецкий меня немного ободрил — через шутки завязываются контакты, хотя мое дело — конец: свидетели, суд, следствие…
Как будто слыша меня, полковник сказал:
— И хуже всего, что я под расписку о невыезде не могу вас отпустить — у вас нет места жительства, кончается виза, нет поручителей…Значит, вы должны будете сидеть в тюрьме до суда… как обвиняемый или как свидетель…
У меня от такой информации потемнело в глазах.
— Вам не плохо?.. Вот вода! Валидол! — Он подал мне стакан, а таблетку велел не пить, а положить под язык.
Я так и сделал, но что-то изнутри сковало меня так, что я не мог шевельнуть ни рукой, ни мыслью… Всё окаменело. Взгляд было не оторвать от часов в виде маленького Кремлика на его столе.
— Эй, Фредя! Вам плохо? Вызвать «скорую»? — Он перегнулся через стол и помахал бумагой у меня перед лицом.
Я шарахнулся в сторону:
— Да, плохо… Что делать?.. Я в тюрьме буду умирать… Я не виноват!.. Что я виноват? Что? Ничего видел… реально… Отпусти, Мансур Ильич, в натуре, не вопрос!
Полковник прошёлся по кабинету.
— Как я могу вас отпустить, посудите сами?.. Столько статей! Еще тело даже родственниками не опознано… ждут из Узбекистана… Хорошо ещё, хоть паспорт нашли при обыске.
— Тело Насрулла зовут, — вспомнил я, неясно ободренный какими-то нотками в его голосе.
— Да уж, дал же бог имечко… Мне вас жаль, я вижу, что вы не преступник и не криминальный субъект…
— Нет, какое там!.. Пацифист, лингвистик! — опять жарко поддержал я.
— …что вы просто по глупости влипли, по неопытности попались на удочки этих мерзавцев… При Сталине всех этих наци и панков за 24 часа расстреляли бы, от всякого мусора очистили бы территории, а сейчас!.. — он махнул рукой (а я подобострастно добавил, что «да, Сталин, порядок, орднунг»), но закончил так: — Но что мне делать? У меня инструкции, законы! Надзор, наконец! Ничего нельзя сделать!
При слове «закон» пришла, как в бюро, спасительная мысль: где закон — там штраф. Да и терять нечего.
— А нельзя… так… штраф плачу?
Полковник остановился, серьезно посмотрел на меня:
— Штраф? Как вы это себе представляете? У вас же ничего нет, вы бедный студент, мои полторы тысячи евро остались — и всё… Куда, кстати, остальные полторы за два дня делись?
Я махнул рукой:
— Не знаю… утекаются… разменяли… унырснули…
Полковник вдруг подошёл ко мне и со словами:
— Может, вы колетесь? Морфинист? — резко задрал рукава куртки.
— Нет, когда… А деньги… Могу позвонить? Один раз? Один?
— Позвонить можете.
— А штраф… Сколько? — тихо подкрался я к самому главному сейчас вопросу.
Полковник вздохнул:
— Ну, чтобы такое дело закрыть — тысяч сто надо…
— Это… Рублей?
— Каких рублей? Евро! Кто в рублях считает?
Видя мою гримасу, он разъяснил:
— Но я говорю — закрыть. Открытое, официально открытое — закрыть. — Он голосовым нажимом выделил слово «закрыть» и прихлопнул рукой по делу. — А вот чтобы не открывать, как в вашем случае — как минимум пятьдесят… Не меньше… Да, пятьдесят — шестьдесят, как минимум…
Я, хотя и был ошарашен этими заоблачными цифрами, всё-таки переспросил, наученный солёным опытом:
— Не открывать? Или не открыть — результат?
— Не открыть, да… Официально не открывать и не открыть… Открытое дело закрыть труднее, чем новое не открывать… — объяснил он туманно. — И я не один, вы же понимаете — прокуратура, надзор… Семье убитого узбека возмещение наверняка дать придётся, чтобы не шумели… это всё экстра… Ну, и органы надзора… Они же надзирают, что открыто, а что закрыто, чтоб им пусто было… Так что за 50–60 тысяч можно попробовать… Только деньги нужны срочно, быстро и наличными, сегодня до вечера или до ночи — дело завтра поступит на планёрку, на обсуждение, если я его не задержу… А задержать я его могу, только когда у меня будут деньги и я буду уверен, что это не блеф… И смогу попросить людей помочь мне дело закрыть… в отношении вас… Ну что, хотите позвонить?
— Давайте!
— Кому?
— Папе! Спросить надо?
Он согласно кивнул, предупредив:
— Только никаких конкретных информаций!
Я тяжело вздохнул — «понял!» — взял свой телефон, собранный после жучка, набрал домашний номер. Но, услышав голос мамы, тут же выключил телефон: с ней об этом говорить нельзя. Нужен папа.
Я нашел папу по его мобильнику.
— Papi, ich bin… Ich bin bei der Miliz, fast im Gefängnis… weil hier etwas passiert ist… ich bin quasi Zeuge, aber sie lassen mich nicht raus… die wollen Geld, Strafe… bis heute Abend oder heute Nacht, sonst alles wird offizielle Wege gehen, und dann ist es aus mit mir[97]…
Папа ответил не сразу. А когда ответил, то сказал:
— Ist das ein schlechter Scherz? Bist du betrunken?
— Nein, bin ich nicht. Das ist kein Witz.[98]
Он помолчал, потом со вздохом спросил:
— Wieviel wollen sie?
— 50 Tausend.
— In Dollar?
— Nein, in Euro.
— О, Gott! Verdammtes Moskau! Ich werde in 10 Minuten zurückrufen.[99]
Я отключил телефон.
— Я сказал — пятьдесят. Он перезвонит через 10 минут.
Полковник удовлетворённо пододвинул ко мне тарелочку с печеньем:
— Эссен, битте… 50 тысяч для Европы — деньги не большие… А для Москвы и подавно — в ресторан впятером пойти… Расскажите мне пока об этом Сурене с гипертрофированным Р.
Я вспомнил, что в трубку слышал, как он часто повторял «бана» и «эли»… и еще — «брррат-джан»… Да, «бана», «эли»…
— Бана?.. Эли?.. Брат-джан? Армянин стопроцентно! Какой-нибудь армянский хач! Ну-ка, ну-ка, интересно, как выглядит этот Сурррррен? — шутливо зарычал полковник.
Я не был уверен, но какого-то черновязого… нет, темнявого типа я видел около стойки портье, когда выходил:
— В таком зеленом, с блеском… И тут… такие колбаски, — показал я у себя под ушами.
— А, бакенбарды… Бард? Бакен?[100] Щёчная борода?
— Да, бардыбакены толстые… чёрные… И нос…
— Большой? Как у меня?
— Нет, больше!.. И мяснее… Мясной нос!
И я покраснел, вспомнив Алкины дефиниции и вдруг думая, какой член у полковника — мясистый или кровавый, — но полковник мое замешательство не заметил, что-то обдумывал, потом позвонил кому-то:
— Володя, дорогой, проверь, пожалуйста, по базе фальшаков — имя Сурен, фамилия как-нибудь на «ян» будет, все они «яны»… Лицо явно кавказской национальности… да-да-да, как и я… Что делать?.. От себя не убежишь… Кто есть — тот есть. Это знаешь, как с одним шотландским мастером, которого наш любимый царь выписал вместе со станком, монеты печатать: лично выдавал драгметаллы, часто наведывался в мастерскую и каждый раз, уходя, говорил, чтобы тот остерегался русских и не доверял им, потому что все русские — воры, могут даже кипящее золото из печи стырить. Вот раз на обеде в Кремле этот мастер, бухну в сверх меры, не удержался и спросил, как это царь такое говорит — разве он сам не русский?.. Все думали, что Грозный его там же укокошит своим дрючком. А Грозный ответил: «Нет, почтенный золотовар, ты ошибаешься, я из немец!» Так и сказал — «из немец»… Ну да, Грозный из немцев, Сталин — из грузин, Троцкий — из жидов, Хрущев — из хохлов, Брежнев — из цыган… Володя, посмотри, пожалуйста, не откладывай. Возраст? Фредя, возраст какой у того «яна» в зелёном пиджаке?
А я в это время лихорадочно вспоминал, были ли в том меню расценки на открытие и закрытие дел, и не сразу услышал его вопрос; а когда услышал, то преданно и с готовностью ответил:
— Да, не знаю, какой… такой… Под бардыбакеном не видел… волос чёрный, — искренне сожалея, что ничего конкретного не могу сообщить об этом проклятом Су-роне. — Всё скажу… но не знаю, что говорить-сказать…
— Ничего, портье скажет… Это какого портье он друг?
— Как кот в маслице… вот его…
— Толстый такой, дородный? Микола?
— Да, родный такой… до кола…
Полковник пометил что-то у себя и стал спрашивать про то, где, по моему мнению, сейчас могут быть наци и что мне известно про чёрного радикала, у которого был нож-бабочка? Я отвечал, что не знаю, где они — «может, на базаре, акции делают, чухчей бьют?» — а радикал да, ножом играл… То ли Онис, то ли как-то звали, точно не помню:
— Такой весь, черняк до ушей… Ножом играл… Такой поджаристый… поджарчатый…
Звонок! Это папа:
— Wohin und an wen soll das Geld gehen?
— Moment, ich frage.[101]
Я сказал полковнику, что отец хочет знать, кому и куда нести-принести деньги, полковник написал на бумажке номер телефона: