Долетали слова, фразы:
— …а что делать — надо сидеть, ждать…
— …ну а потом он как бы извинился, типа того, что выпивший был и как бы не помнит ничего…
«Как бы, как бы»… Все постоянно повторяют это словосочетание. Почему?.. Похоже на то таинственное недоразвитое «бы», к которому еще прищеплено «как»… Может быть, потому, что всё тут — «как бы»?.. Как бы всё в порядке, как бы фирма, как бы суд, как бы… И даже если всё наоборот, это «как бы» снимает ответственность с нарратора… Легче манипулировать: один как бы сделал что-то, другой — как бы принял это, третий как бы поверил, четвёртый как бы подписал… или подписывал… Lebensimitation… имитация жизни… страна Какбыбия, кажется, говорила рыбовидная Настя с Виталикиного дивана… Или Авоськия? — продолжалось лингвистическое движение, возникавшее во мне часто помимо воли и даже вопреки здравому рассудку.
Вот мы стоим у двери в кабинет полковника. Кроля, заглянув внутрь, кивнул:
— Заходи… Тут они…
Кто это — они? О-ё! Я от страха чуть не выпустил штанузы и споткнулся о порог.
В кабинете — полковник за своим столом, за приставленным столиком — стройный подтянутый молодой офицер, отлично выбрит и причёсан (таких много было на рисунках в учебнике фрау Фриш). На Гагарина похож.
— Господин Боммель! Познакомьтесь, это прокурор, майор Даевский!
Квази-Гагарин молча протянул мне руку.
— Да. Манфред Боммель! Много приятно! — прошептал я, поняв сразу, что всё пропало — прокурор, официал, дело наверх…
Я сел напротив полковника и с мольбой взглянул на него, но он, перебрав бумаги и не глядя на меня, начал говорить, сверяясь с листом и обращаясь к прокурору:
— Итак, Иннокентий Витальевич, свидетель Боммель мною вчера опрошен и дал полезную информацию и по делу об убийстве гражданина Узбекистана Усманова э… Насруллы, извините, и по делу о фальшивых деньгах. Установлено, что иностранный гражданин Боммель, лингвист и специалист по русскому языку, будучи на учёбе в Санкт-Петербурге, познакомился в университете с группой так называемых лингвистов-экстремистов. Эта группировка базирована в Петербурге, но и в Москве занята целым спектром противоправных дел, под видом борьбы за чистоту русского языка… Каких только сволочей не расплодилось! — Он вдруг ударил рукой по столу.
Квази-Гагарин подтверждающе хмыкнул, сложив перед собой ухоженные руки. И мундир, и сорочка, и пробор — всё было с ниточки-иголочки.
— Эти люди, которых господин Боммель назвал и подробно описал… вот тут, лист 2… обманным путём изъяли у него 100 американских долларов, якобы в партийную кассу, предлагали за 3000 долларов стать гауляйте-ром в Германии… Нет, до чего, дошли, а?.. Парткассы, фашисты, гауляйтеры! — Полковник, из-под золотых тонких очков для чтения, бросил взгляд на прокурора (осуждающе крякнувшего). — А потом явились к нему в номер в гостинице «Центральная» и привели с собой этого несчастного узбека Усманова… имя не хочу лишний раз повторять… Начали вымогать деньги, бить, а когда господин Боммель вступился за него, фашисты избили его и заперли в ванную, где он практически ничего не видел и не слышал, кроме шума неисправного сливного бачка…
Где бачок сливать? Куда? Я обалдело слушал, ничего не понимая. Прокурор повёл бровями в мою сторону:
— Задвижка на ванной была снаружи или внутри?
Что отвечать? Что надо отвечать?
— Да… движка… извнутрь тоже… снутри… И вснаруже… так, да, тоже…
А полковник, глотнув чай из стакана в серебряном подстаканнике, добавил:
— Так как господин Боммель был избит, он намерен податьвстречный иск против этих выродков — за побои и моральный ущерб… Вот, посмотрите, в каком он виде! — указал он на меня. — И это — специалист, молодой академик, поэт, наш гость, в конце концов!..
— Побои сняты? — спросил квази-Гагарин в пустоту.
Я не знал, что отвечать, за меня ответил полковник:
— Сняты, как же…
Прокурор удовлетворенно наклонил голову с идеальным пробором — казалось, он был всем доволен. Но нет — вспомнил:
— Я читал в деле, что там наркотики как бы были?
Полковник поморщился:
— А, это… Это уроды-нацисты обронили… Пакетик травы… Знаете, Иннокентий Витальевич, по моим лично убеждениям, траву давно пора узаконить и легализовать. Что в ней плохого?.. Это ж как валерьянка или шалфей! Люди под травой — тихие и смирные, не то что от алкоголя, которым забита наша страна… А сколько сил высвободилось бы для борьбы с серьезными преступлениями?.. А как пошла бы вниз кривая нашего бича — пьяной бытовухи?.. Курильщик и топора поднять не может, не точно что резать и крошить, как это сплошь и рядом от алкоголя происходит!
Квази-Гагарин искоса взглянул на него:
— Господин Майсурадзе, сейчас не время для дискуссий… Это не наша компетенция, а законодателей… Я спешу на совещание. Кровь у Боммеля на анализ брали? Нашли что-нибудь?
— Конечно, обязательно… Ничего, пусто… Только пара капель пива, — легко и просто ответил полковник.
Прокурор вдруг жестом попросил у полковника дело:
— А ну позвольте!.. — и начал его просматривать (отчего у меня пятки ушли в душу и стали там топтаться). — Вот. Фальшивые купюры? Чьи это поддельные евро? Узнали? Его?
Полковник радостно подхватил:
— Как же! Как же! С помощью господина Боммеля удалось установить, что эти купюры принадлежат некоему Сурену… фамилия такая… на «ян»… там, в деле, должна быть… Причем при активной помощи господина Боммеля удалось составить словесный портрет мошенника…
— И лингвистовый тоже! — вырвалось вдруг у меня.
Оба взглянули на меня. Полковник первым понял:
— Ах, ну да, и лингвистический портрет, разумеется… Господин Боммель описал как его внешность, так и речь. «Сурррен, брррат-джан»… такое гипертрофированное «р», как у тигра… Всё это очень помогло следствию. Ну вот. Дело в отношении этого так называемого Сурррена выделено в отдельное производство, как и дело убитого Насруллы… простите… Исходя из того, что свидетель Боммель дал полезные показания и помог следствию, а также что у господина Боммеля завтра кончается срок визы, следствие считает, что господина Боммеля можно — и нужно — отпустить, чтобы он мог вернуться на родину, к своим прямым обязанностям… — (По мере того как он говорил, душа моя наливалась маслом масляным, я начинал понимать. O, Gott!) — Вот так, — заключил он и сложил бумаги, довольно бесцеремонно забрав у прокурора папку.
Квази-Гагарин проводил её безучастным взглядом и пригладил руками виски:
— Ну что же… Не против, согласен. Свидетель подписал показания?
— Ещё не всюду. Сейчас. — И полковник резво подскочил ко мне с листами: — Вот тут, будьте так добры, подпишитесь… тут… И тут…
Я испугался — подписывать ничего нельзя, все говорят!
— Что это? Подписать себя?
— Ваши показания. Подписывайте! — сквозь зубы, с нажимом процедил полковник, исподтишка поглядывая на прокурора (а тот косо посматривал на свой неброский «Rolex» под белым манжетом).
— Понял.
И я подписал все страницы, не глядя и не читая текста. Зачем? Если хотят отпустить — отпустят, хотят посадить — посадят, не вопрос. Фатальный рок уже проник в меня, пустил свои успокоительные корни: от человека ничего не зависит… Тут, во всяком случае… И от этого стало даже как-то спокойнее — не надо думать, дёргаться, всё само как-то сварится, слепится, перемелется… разомни тунца…
А полковник, шаря по столу и говоря о каком-то их общем знакомом, майоре Свинолобове («Да, Карл Кузьмич хорош на охоте, не отрицаю, но на рыбалке — извините, слабак, дубинал натуральный»), подал прокурору на подпись отдельный лист, который и был подписан золотым пером, вынутым из специального футлярчика.
— Желаю хорошего полёта! — сказал мне квази-Гагарин, кивнул полковнику и без пожатий вышел, унося с собой запах парфюма и чистой рубашки (чего нельзя было сказать обо мне и чего мне так не хватало).
Как только он исчез, полковник изменился: повеселел, лицо его как-то распустилось, ожило:
— Ну, геноссе Фредя, аллес ист гут, зер гут! Всё в лучшем виде! Да, это не просто слова — немецкая точность! Пунктуальность! Обязательность! Дисциплина! О, я всегда говорил, что немцы должны править миром! А евреи — при них, под их контролем, заведовать финансами!.. Впрочем, когда я одному немецкому комиссару полиции на банкете высказал эту идею, он ответил, что нельзя собак пускать стеречь колбасу — сожрут несмотря на страх… Не знаю, правда, кого он имел в виду — немцев или евреев…
И рассказал, что ровно в четыре часа утра к названному месту подъехал на огромном джипе сухой, как палка, немец и, не выходя из машины, выбросил пакет с деньгами: посмотрел, убедился, что его взяли, и без слов уехал.
— А кто это был?
Полковник рассмеялся:
— Вы у меня спрашиваете? Откуда мне знать? Он не представился. Какой-то ваш Эйхман или Гудериан… Выкинул, как собакам, — и уехал! — восхищенно повторил он. — Ариец! Как я их понимаю!.. Да, Роммель-Боммель…
Я сидел, еще не понимая до конца, что всё позади. Собрался с мыслями:
— Значит, я свободен? Волен? На воле?
— Конечно, вы свободны, как волк из вашей сказки… Вы же слышали? Прокуратура не против, надзор согласен… Бедному Насрулле уже всё равно… Одни «за», «против» нет. Словом, вы только свидетель. Не исключено, что через год вам в Мюнхен придет повестка явиться в суд, вы на неё плюнете — и всё… Но сейчас, я думаю, вам лучше всего будет побыстрее унести отсюда ноги, сегодня уехать в Питер на «Красной стреле», а завтра улететь своим рейсом. Как вам мой план?
Я не знал, что говорить:
— Понял. Согласен. Самое то самое…
Полковник завозился за столом:
— Это ещё не всё. Я решил поехать с вами в Питер — у меня там как раз дела… Поедем сегодня вместе, под рыбку с коньячком. А завтра я вас посажу в самолёт, посылку передам… как договорились…
— Да, самой собо…
Полковник строго и внимательно посмотрел мне в глаза:
— Надеюсь, все остальные наши планы остаются в силе?