Оскандалившийся наводчик потупил орлиный взор, застеснялся и покраснел, насколько можно было судить в темноте, где свет давала только трубочка рассказчика да три сигаретки, зажатые для маскировки огня в кулаки.
Утром старшина отвел Поппедика в сторону от убогого лагеря. Желторотые спали младенческим сном, сбившись в плотный ком на манер щенят, а бранденбуржец, взявший себе утреннюю смену караула, хмуро потирал ноющее колено. И танкист отлично понимал его – у самого кости простреленной ноги ныли, словно там напиханы были больные зубы.
– Я отсырел и местами заржавел. А ты порвешь себе пасть, если зевнешь еще пару раз так же старательно, – сварливо заявил хромой черт.
Опять предложил глотнуть из фляжки. Пара глотков жидкого огня и пара тонких кружков колбасы. Очень вкусная закуска – жаль, осталось совсем мало. Помолчали, потом командир группы спросил хрипловатым после сырого ночлега голосом:
– Что-то тихо стало. Куда, считаешь, нам лучше идти?
– А что считать? Ясно даже этим твоим желторотым, но прославленным в боях героям Рейха, что фронт от нас ушел за пределы слышимости. Русские опять прут. Так что либо бежать с ними наперегонки – благо понятно, что им нужны транспортные узлы и склады, либо двигать перпендикулярно их наступлению. Они будут, как всегда, переть вперед, а на флангах хлипкими силами сдерживать наши возможные попытки отрезать их ударные части. Хотя некому и нечем там сейчас резать, сам знаешь, – внятно оценил окружающее безобразие ветеран.
– Ты затмил Мольтке! – хмыкнул подобревший после выпивки Поппендик.
– Не спорю. Есть у меня кое-какие таланты. Например, спасать свою задницу из всяких гадких ситуаций. И сейчас чую – надо сваливать с направления главного удара. Русские начнут чистить тылы от всяких недоделанных, вроде нас. Труби подъем и сбор, – усмехнулся несгибаемый старшина.
– Сколько харча у нас есть?
– На три дня. Со всеми моими заначками – на четыре. Если затянуть ремни и побольше спать – растянем на неделю. Последнее дело – воевать голодным. Было дело, мы скосили одной очередью несколько русских десантников, которые даже не заметили нашего топота и были кожа да кости. Как спали, так и не проснулись. Нам нельзя доходить до такого. Надо выбираться к своим до того, как положим зубы на полку, – уверенно заявил старшина.
Командир взвода кивнул. Пока молокососы продирали заспанные глазенки и завтракали, он сформировал из них три пулеметных расчета по три человека, двоих выделил носильщиками под команду старшины (который очень неохотно отдал наводчику свой пулемет), еще одного взял себе в ординарцы – и так двинули, выставив самых осторожных в головной дозор.
Оба хромых шли в середине цепочки, и Поппендик слышал, как тихо ворчит сзади его сослуживец из Бранденбурга.
Во время короткого привала спросил: что за бурчание?
– Ощущение от этой чертовой мокряди, словно в штаны наклал. Промокли мы за ночь, если не подсушимся – сотрем себе кожу в междужопии и завтра будем все ковылять однообразно и ракообразно. Знакомо все, было не раз, так что знаю. Я бы тебе мог много чего рассказать про поздние вёсны Восточного фронта, про длинные осени, про грязь под ногами и воду под нарами в блиндаже. Про бесконечную плесень, сырость и гниль, про постоянно мокрые вещи, от которых воняет мокрой псиной, про невозможность развести нормальный костер, про то, что попытка прогреть блиндаж превращает его в натуральную русскую баню, поскольку влажность высока, и как её ни выпаривай, из грунта подходит ещё. Про необходимость обеспечения боеспособности в таких условиях и то, какими силами это достигалось. Но вряд ли это будет тебе полезно. А подсушиться – стоит. Если твои охламоны проверят на 500 метров по окружности, я смогу сделать костерок, и мы себя приведем в порядок, а заодно и горячего поедим.
Поппендик тоже чувствовал себя неуютно, хотя его плащ-палатка и не промокала от дождя, как шинель старшины, зато тело под ней отпотело и да, при ходьбе было как-то неуютно. И да, между ягодицами было что-то такое неприятно мокрое, что говорило о правоте собеседника.
Как ни удивительно, но все прошло успешно: и пожрали толково, и подсушились, и повеселели. Как ухитрился пронырливый бранденбуржец развести неяркий, бездымный, но жаркий костерок, так и осталось тайной. Сам командир взвода отметил, что смотрят на него швабы уже иначе – явно заработал себе авторитет.
А на следующий день почуяли запах дыма, который привлек внимание головного дозора. Тихо выдвинулись – и к огорчению обоих хромых чертей обнаружили командира первого взвода, того самого кровопивца и подхалима, любимчика ротного начальства, немало попортившего нервы обоим оберфельдфебелям еще в эрзац-батальоне. В полной целости и сохранности, что особенно огорчительно. Этот тип был последним, которого хотелось бы видеть.
Чертов фанфарон явно обрадовался встрече, как-то нехорошо обрадовался, гнусновато заблестев глазенками. Выглядел он паршиво – явно пару дней не жрал ничего, обтрепался, но тут воспрянул.
– Как командир первого взвода и по званию, принимаю командование ротой на себя! Становись в одну шеренгу! – первым делом заявил этот свиной выкидыш.
Оберфельдфебели переглянулись. Но команду выполнили, как и положено немецким воинам. В панцерваффе было традицией – замещают командира подразделения по номеру взводов и рот. Так, командира батальона при выбытии замещает командир первой роты, если он выбыл – то второй, потом – третьей. В ротах то же самое: командир первого взвода – автоматически заместитель командира роты. Формально этот мерзавец был прав, а учитывая, что пару недель назад ему стараниями ротного начальства успели присвоить звание лейтенанта, – и неформально тоже.
Оставалось только в знак протеста по-швабски шевелить пальцами ног в сапогах.
Поппендик отделался несколькими выговорами – за неуставную форму одежды подчиненных, нечищеные сапоги и тому подобное. Зато в загривок ненавистного старшины свежеиспеченный лейтенант вцепился с восторгом. И трепал его, как молодой бодрый терьер – престарелую унылую крысу. Бранденбуржец только плечами передергивал и кривился мордой, покашливая и словно бы поплевывая в сторону, когда свалившееся на голову начальство ревизовало его запасы.
Дальше лейтенант произнес длинную пафосную речь, от которой Поппендика чуть не стошнило. Вечер прошел так же деятельно и суетливо, и только после ужина, который по приказу чертового лейта был сделан чересчур сытным, новый командир недобитой роты завалился спать, забрав для своего шатра половину плащ-палаток.
С большим трудом оберфельдфебелям удалось уединиться, отойдя на всякий случай подальше от лагеря. Настроение было кислое.
– Тотальная невезуха! Лучше было бы на русских нарваться, – буркнул Поппендик.
– Не волнуйся, за этим не заржавеет. Он все сделает, как умеет. Так нагадит, что и сто жоп не смогут… Ты заметил, что от его взвода – ни одного человека? Только приблудный из соседней роты, да и тот раненый? Теперь мы потянем этот крест со смирением…
– Это трудно не заметить. «Гамма кресты первых христиан на наших танках, и с нами бог, как написано на наших пряжках! Мы победим с божьей помощью!» – хмуро процитировал из речи лейтенанта командир третьего взвода.
– Да уж. Крестоносец недоделанный. Назначить тебя командиром отделения – глупость…
– Ну, так и тебя тоже. «Рота неполного состава, потому старшина роты сейчас нам не нужен!» – опять процитировал кусок из речи начальника недовольный всем этим Поппендик. То, что его вот так понизили в должности, неожиданно разозлило особенно сильно.
Лейтенант разбил его людей на два отделения, отобрав себе ординарца, и это дополнительно укололо самолюбие. При том, что у командира первого взвода даже количество подавленных целей было меньше, чем у его взвода. Откровенно трусоват был этот выскочка, но вот – командует.
Идти на следующий день было легко – по приказу лейтенанта завтрак был сытным, что здорово уменьшило груз на плечах. Попутно от командира группы опять влетело бывшему старшине – за забытые его подчиненным на стоянке две коробки с лентами. Поппендик только вздохнул: этот забывчивый малый – рассеянный, словно старая дева, был сущим проклятием во взводе.
Вел группу лейтенант как-то хитромудро, во всяком случае у Поппендика возникало не раз ощущение, что то ли компас у начальства неисправен, то ли начальство не очень помнит занятия по ходьбе по азимуту. Тащились и тащились, пока не уперлись в речушку. Лейтенант приказал – форсировать. Набили плащ – палатки камышом, собрали какие-никакие плотики из валежника и кусков сухостоя, которого в этом сраном лесу было полно. И переправились. Холодно было чертовски, одевались поспешно – ветерок просто резал голую мокрую кожу.
Построившись на том берегу, обнаружили, что пропал вместе с пулеметом радист из отделения Поппендика. И речка-то – переплюйка, и день светлый, а никто и не заметил, как этот парень булькнул без звука. Совершенно незаметно! Остались от него только пустая фляга с котелком, которые прибило к берегу ниже по течению. Лейтенант словно, даже обрадовавшись, закатил головомойку оберфельдфебелю за слабую организацию переправы вверенных ему зольдат и за отсутствие контроля за переправой. Поппендик не сдержался и огрызнулся, что можно было бы и не переправляться, нужды в этом не было, за что дополнительно получил порцию нотаций.
Настроение в команде упало, и новая пафосная речь его не улучшила.
– Плотик связал непрочно, он у него и развалился. Ему бы бросить пулемет, а он то ли его привязал, то ли хотел выудить, ну и мигом с гирей на дно, как шкодный кот, – думал Поппендик, когда группа двинулась дальше. Ему было неприятно получить не боевую потерю, но где-то и грело душу, что погибший уже на совести лейтенанта. По его мнению, шла группа совершенно не туда, да еще и какими-то зигзагами и кривулями.
Запах падали учуяли первыми шедшие в головном дозоре. Ожидаемо группа встала, а Поппендика начальство отправило разобраться в ситуации. Пришлось хромать, ощущая сладковато-душный запашок, который становился все сильнее.