– Не пыхти мне тут, я тебе специально налил двойную дозу, хотя мы как старички и более достойны такой чести! – уверенно выговорил самодовольный лекарь.
– Я никогда бы не подумал, что так можно делать… Чем-то варварским отдает, – честно признался Поппендик, глядя, как с присловьем: «Болезнь, иди прочь!» бравый теперь старшина зафитилил опоганенную бутылку в лес.
– Это – прогрессивное лечение вакуумом! И совсем оно не варварское, у варваров такие стеклянные сосуды стоили безумных денег. Разумеется, наши коновалы от такого приходили в ужас и верещали, что так делать недопустимо, но завтра, паренек, ты себя будешь чувствовать куда лучше! – заявил старшина, обрабатывая смоченной в шнапсе ватой сочащиеся кровью и какой-то жижей дырки в коже.
– Учиться никогда не поздно! Ишь, не жопа, а лимбургский сыр!
– Так мы сможем отсюда выбраться, как считаете? – стараясь придать дрожащему голосу героичность, но очень жалко спросил прооперированный.
– Мальчик! Я воюю с самого начала войны и не такое видал. А твой командир, хоть и стал воевать немного позже меня, но тоже заслуженный старый заяц. Он учился в Баварии, еще в первом наборе пантерников, когда была такая лютая секретность, что даже инструктора не имели конспектов и методичек и все говорили по памяти. И курсантам тоже нельзя было ничего записывать – только заучивать, как в монастырской школе – на слух, от корки до корки! Так и бубнили и те и другие, сплошь комические ситуации, – пихнув локтем в бок сидящего по соседству Поппендика, подначил приятель.
Командир уничтоженного танкового взвода «Пантер» только усмехнулся. Ах, какое далекое и прекрасное время. Умилительно вспоминать, а ведь и впрямь тогда учеба казалась мукой мученической, и потому горячие и глупые юнцы рвались на фронт. Сейчас бы Поппендик с удовольствием служил инструктором, даже без конспектов и наставлений вызубрив все по танку наизусть.
Хотя чего греха таить – много раз танкисты поминали незлым тихим трехэтажным словом изыски чертовых инженеров, намудривших и начудивших, словно по дремучему лесу катаясь. Очень многое в «Пантере» было сделано нерационально, чересчур сложно и заковыристо. Такое впечатление, что инженеры рисовали свои чертежи спьяну левой ногой через правое ухо. Потому поломок у «кошек» было очень много, а после того, как «зверюшки» попадали под массированный русский обстрел – и тем более! И чинить эти поломки было очень трудно. Особенно в боевых условиях.
– Эх, вот что забыли – у почтарей и скотобоев точно должна быть карта! И вроде даже мне что-то этакое в рваном виде попадалось на глаза, но я тогда совсем другое искал! Старина, давай-ка сходим обратно, пока еще не стемнело совсем, – кряхтя, стал подниматься на ноги преображенный старшина.
Поппендику очень не хотелось вставать, ноги гудели, ныли – и одна, та, что с дыркой, всерьез разболелась. Он тянул время, но гауптфельдфебель оказался бодр, напорист и непреклонен, хотя сопляка с собой не стал брать, приказав тому обязательно выздороветь до утра. Вполне логично объяснив: потому как утром на него нагрузят вся и все – формально он куда здоровее двух битых и стреляных ветеранов. Чирьи – вещь неприятная, но тут не гражданская жизнь.
– Я бы отложил до завтра! – сказал уныло Поппендик, умом понимая, что приятель не отцепится. Но очень не хотелось опять вставать и идти. Даже по важному делу.
– Завтра тут попрут Иваны, – отрезал старый вояка.
С этим спорить было сложно. Кое-как встал и заковыляли к разгромленному обозу.
– Ты сам понимаешь, где мы находимся?
– В пределах школьного учебника географии. Хотя с чертовым лейтенантом немного ориентировка сбилась, – заметил оберфельдфебель.
– Да, бешеная собака навертела кренделей, – согласился старшина.
Полежали немного в кустах. Прислушались – все тихо, только вороны орут, как торговки на рынке. Командир взвода зябко передернул плечами – видал он уже, что вытворяют эти птички с мертвецами. Самое мягкое у человека – это лицо, особенно губы и глаза. И самое вкусное – лакомые кусочки. С них и начинают свой пир трупоеды, отчего повалявшийся без присмотра зольдат скоро приобретает видок инфернальный: все тело и кисти рук – нормальные еще, человеческие, а зубы скалит и таращится весело провалами глазниц задорный череп, словно знает что-то и глумится над еще живущими из своего небытия, заходясь в разудалом приступе беззвучного хохота. Те почтари и скотобои, что валялись на дороге и обочинах, уже были такими весельчаками – значит, тут прорыв Иваны устроили еще раньше, чем добили дивизию Поппендика.
Старшина двинулся уверенно, словно что-то знал. Скрылся за развороченным фургоном, который не иначе танк таранил и отшвырнул ударом на несколько метров – аж шины с ободов слетели. Командир взвода поспевал, как мог, следом. И удивился, увидев, что его напарник шустро копается в ворохе бумаг, странно знакомом на вид.
– Вау! Да это деньги? Откуда тут деньги? – удивился командир взвода.
– Казначей обычно при почтарях ездит. Или при скотобоях. Закупки провизии. Я как увидел этих ребят в чиновничьих мундирах (старшина кивнул в сторону трех покойников, лежащих неряшливой кучей грязного рваного мяса и изодранной одежды в обломках фургона), так сразу подумал, что и ящик их тут где-то. Искать не пришлось – Иваны его даже вскрыли, но марки взять не догадались. Тут немного, но на двоих калек хватит. Ты не против, дружище?
Глянул хищно, остро. Неприятный взгляд, как сквозь прицел. И год назад воин Рейха возмутился бы, возразил бы… Но теперь, когда плечи придавлены погонами с тусклыми галуном и двумя четырехугольными звездочками, характер сильно поменялся. Усмехнулся только, увидев, что кобура у старшины расстегнута и автомат весит на плече удобно, только чуть пошевелись – и скользнет в руки. Прямо американский ковбой из довоенных фильмов.
– Зачем отпихивать сладкий кусок пирога, лезущий прямо в рот? Тут много?
– Оккупационных марок – много. А рейхсмарок совсем чуть. Но нам хватит. Давай сухарную сумку. И все же тряхни мешки вон в том грузовике. Определенно, должны быть посылки. По моим прикидкам, нам идти больше недели, нужна еще жратва.
Увы, старания Поппендика успехом не увенчались. Посылки были, но в них оказалась всякая чушь: какие-то детские вещи, распашонки, пинетки – ни уму ни сердцу. Бабья обувка. Какие-то книги. Как на грех, посылок из Рейха не было у почтарей, только с фронта. А с фронта уже давно не слали домой еду. Кончилось жирное время побед. Единственное, что могло пригодиться – кусок суконной ткани.
– Ничего хорошего, какая-то дрянь нелепая. Шлют всякую ерунду, – сказал оберфельдфебель огорченно.
– Однажды немецкий солдат в Италии нашел дохлого осла, отрезал от него уши и послал своим детям в Германию. Пусть дразнят своего школьного учителя, старую крысу – когда мне это рассказывали, я даже не поверил сначала. Видимо, не врали, – пожал плечами старшина. Как ни странно, карта была у него в руке. Немного не то, что нужно для пехотных скитаний – мелковата, но уже хорошо. И тут же встревоженно поднял голову, прислушиваясь.
– Вот и гости, давай-ка, хромой друг, уносить свои больные ноги!
Максимально быстро кинулись с дороги долой. Только успели нырнуть в придорожные кусты, как уже и русские показались. Неказистые толстопузые лошаденки, телеги с каким-то хламом и такие же невзрачные солдаты в мешковатой одежде. Идут неспешно, размеренно, устало. Обоз гужевой, длинный. Ого, значит, уже тылы тянутся. Потиху-помалу отползли прочь и ползли, пока лошадиный топоток и позвякивания с поскрипываниями не стихли почти.
Поглядели карту. Прикинули, где могут оказаться. Мнения почти совпали, как и выбор направления. Идти решили мимо деревень, редких тут и малолюдных. Так спокойнее. По здешним лесам можно несколько дней идти.
– Я почему-то подумал, что ты врежешь по Иванам из автомата, – усмехнулся Поппендик.
– С какой стати? Я, по-твоему, – идиот? – всерьез обиделся старшина, перебиравший патроны, вынутые из круглого диска и заботливо протиравший тряпочкой каждый.
– Но ты рвешься в бой, тут как раз удобная была бы ситуация. Ты мне показался таким воинственным, что я честно – удивился. Мы все солдаты, мы честно и точно выполняем приказы, но чтоб человек так хотел воевать – я не видал. И, само собой разумеется, никакой издевки, Бог свидетель!
– Старина, ты путаешь кретинизм и точное понимание ситуации. Не знаю, стоит ли об этом говорить… – он оценивающе поглядел на сопящего товарища по несчастью.
– Я никогда не сдам боевого товарища золотым фазанам или этим тыловым крысам, которые видят крамолу где угодно, только не у себя под носом, если ты об этом. Как видишь, я вполне откровенен. Сам знаешь, за такие слова я уже точно попадаю в списки неблагонадежных. Так что ты хотел сказать? Я ведь отлично знаю, какую партизанскую войну развязали эти русские бандиты у нас в тылу, а чем мы хуже? – негромким шепотом, но очень убедительно заявил оберфельдфебель.
Не то чтоб он так уж сильно презирал эту чиновничью братию в армии – в конце концов у всех этих шестидесяти категорий, не являющихся в прямом смысле военнослужащими и солдатами, свои обязанности – хоть у провиантмейстеров, интендантов, хоть у финансистов, музыкантов, ветеринаров и так далее. Даже и тайная полевая полиция тоже ела свой хлеб не зря, хотя и не являлась ни боевыми эсэсовцами, ни военными. Эти драконы с горжетными бляхами на груди тоже работали на победу, хотя сволочи, конечно… Такие же, как и судейские чиновнички.
Старшина грустно улыбнулся, словно вспоминая что-то, и, не прекращая протирать патрончики, мельком ткнул большим пальцем в свой странный значок на кителе.
– Этот знак мне дали за то, что мы 50 дней подряд дрались с партизанами. На деле вышло больше, но поди разбери, что там было боем, а что – нет. Зато я сообразил про шоколад, начальство это учло, мое предложение широко использовалось. Обещали дать награду повесомее, но не получилось. В целом почти полгода ушло на успокоение мятежной области. Так вот, я разбираюсь в этом деле не хуже, чем в консервах военного времени. А уж в этом суррогатном дерьме я разбираюсь! Без организации эти все бандитские лесные выходки – бесполезны и давятся успешно и быстро. Мы громили их банду за бандой, неся невеликие потери. Стоило только взяться всерьез. Потому я знаю, что одиночные выходки без взаимодействия – бестолковая трата времени.