– Давай на дорогу! – мехводу. И тут же Оськину:
– Прикрой, Саня!
Подскочили к тому панцеру, что первым шел. Ивушкин глянул – все, тут уже снаряды не летают, выпрыгнул из танка. Саженями и шагами быстро промерил горящую тушу в длину и ширину. Не было таких панцеров в справочниках. Орудие точно 88 миллиметров, но и оно не то – длиннее, чем у «Тигра». Лютая зверюга.
Бегом в свою «Таньку». Вызвал комбрига. Доложил результаты.
– Какой вывод? – спросил комбриг.
– Это точно не «Пантеры». Сверхтяжелые танки, ранее не встречавшиеся.
– Уверен?
– Уверен!
Комбриг хмыкнул про себя. Новое дело!
Но начало получилось бурным и ободряющим – выучка у танкистов немецких на этих машинах не впечатлила, и командование показало себя с убогой стороны. Охолонул себя – не стоит шибко радоваться: три махины горят, это так, но очень похоже, что шалый Оськин тому причиной. Комбриг отлично видел, как полыхнул столбом огня первый панцер, второй гвардии мамлей долбанул с кинжальной дистанции – метров с семидесяти, да и по третьему он же добавил, а остальные десятки стволов отработали не так результативно. Рикошетов богато было во все стороны. Всего угробили три панцера. А было их поболее десятка.
Остальная бронированная сволочь тяжеловесно укатила из лощины обратно в Оглендув, оставив на дороге пару сгоревших грузовиков, перевернутый БТР и трупы пехотинцев.
Если это и не горох об стену, то где-то близко. Толста броня!
Над головой тарарам – наконец, подоспели немецкие бомберы с прикрытием, стали сыпать куда попало, потому как и наши истребители появились. И наверху свалка, и на земле дым и пыль слоями. Зря прилетели только – сразу же после боя огненный мешок расшили, и все участники убыли от греха подальше на намеченные участки фронта – впустую бомбы просыпались.
Как только поутихло, комбриг не утерпел и подъехал к догорающим тяжеловесам. Вблизи они выглядели еще внушительнее. Да. Бесспорно, нового типа машины. И хотя следов от попаданий полно на металлических шкурах, а все же прав оказался: можно на счет Оськина все три записывать. Его снаряды громадины убили. Зря поторопились – сразу после боя отрапортовали по команде о трех сгоревших «Пантерах», а тут все серьезнее, надо комиссию организовывать. Неприятное это открытие – такие новости на гусеницах. Но отрадно видеть, как эти мастодонты в песке вязнут. Даже на дороге! И гусеницы у них паршивые – видно, что на всех трех машинах порваны и сбиты. А по весу эти огромные куски стали тяжелее тридцатьчетверок вдвое, если не больше. Какая броня на лбу и башне – неясно, нет пробитий. А в борту – хоть и не подлезешь, жара от накаленной стали, – но сантиметров восемь будет.
Со второй линии обороны, где тонкой линией батальон пехоты в никудышных неглубоких окопчиках (ничего внятного в этом сыпучем песке не выроешь) и совсем малое число артиллерии, комбригу о потерях доложили. Бомбежка была – та, что перед приездом танковой колонны. Не иначе, немцы прохлопали ушами и решили, что там основной рубеж обороны. Не зря так заставлял всех маскироваться. Рррразведка летательная, не сказать грубее, обмишурилась. И отлично!
Немцы после такого афронта стали соваться западнее, а тут вели беспокоящие действия. Батальон Коробова изображал вялую активность, перестреливаясь издалека с немецкими танками – обычными. Средними. Те тоже, впрочем, не слишком нагличали, на рожон не лезли – утренний мордобой явно их охолонул. Другой батальон – Мазурина должен был атаковать маленькую деревушку, практически хутор, западнее Оглендува, но судя по пальбе, в том направлении тоже что-то не вытанцовывалось. Впрочем, батальоны – громко сказано: во всей бригаде оставалось 15 танков, включая и машину комбрига Архипова. Так что особенно не понаступаешь. Пушечки-то этих новых колоссалей за пару километров из тридцатьчетверок безнаказанно форшмак слепят.
Резерв откатился в жиденький лесок. Дали «заигрывателям» отдохнуть и перекусить. Заслужили.
Оськин с удовольствием стянул с потной головы шлем, наслаждаясь обдувавшим легким ветерком – без пыли, копоти и вони. Аккуратный Ивушкин не очень одобрительно поглядел на всклокоченные волосья подчиненного. Ничего говорить не стал и расческу не предложил: все равно Саня откажется – из-за ранних залысин он к своей шевелюре относился наплевательски. Сначала, наверное, переживал, а потом рукой махнул.
Хотя и в тылу сидели сейчас, а по привычке и на отдыхе быстро рассчитали, кто когда дежурит, чтоб врасплох не захватил кто чужой и наглый. Потому по два человека в дежурных все время, причем сидя в танках. И никакого неудовольствия от этой предосторожности нету – с тех еще времен, когда наводчик Оськина, остроглазый башкир, год назад с другими окруженцами у немцев танк угнал. Зевнул экипаж панцера и остался остывать – сняли их ножами и штыками, без крика прирезав. Отдохнули в тенечке навсегда, что называется. Потому – после войны отдохнуть можно будет безмятежно, а пока на войне – ухо востро и нос по ветру!
Обед был так себе – здесь, в этих унылых местах, с харчами было тускло. Пшенная каша с американским лярдом, «вторым фронтом». Зато чая было вдосталь, а пить по такой жаре и после боя хотелось неудержимо.
– Нищие они тут, но с гонором. Жрать самим нечего, но шляпы, пиджаки и галстуки носят, пане крестьяне. И галстук такой, что сала на нем с палец, и шляпа – словно шестеро на ней сидели, а нос кверху и гонор… А полы земляные, и блох полно, – не без ехидства отметил Оськин.
Ивушкин с интересом глянул на товарища. Обычно Саша начинал так ехидничать, когда о чем-то напряженно думал. Для других такое было незаметно, но они-то друг друга хорошо понимали. Несмотря на разницу в три звания, отношения у них были дружеские, и для обоих было характерно действовать, все точно обдумав. Ивушкин быстро убедился, что Оськин все свои действия рассчитывает математически точно, и в этом очень похож на него самого. Только непоседливый характер Саши всякий раз ловко заворачивает стройную конструкцию продуманных действий в пеструю обертку внешней бравады. И многие, которые смотрят со стороны, только эту обертку и видят.
Вот и зеленый новичок, командующий легкой черепашкой, смотрел сейчас на героя дня круглыми глазами. Понятно, еще не обвыкся – второй бой всего. И, конечно, ему было жутко вызывать на себя огонь тех, кого тебе нечем пробить, наблюдая, как они неотвратимо выцеливают тебя, такого мягкого, беззащитного и открытого, как таракан посреди комнаты, в надежде, что твои товарищи успеют засадить с тыла. А тут опытный Оськин сам на рожон лезет. Кидается нагло на эти здоровенные не пойми, что за танки. Сорвиголова какой-то! Но при том спокойный во всех ситуациях замкомбата явно одобрительно к такой выходке отнесся, и немцы тоже странно себя повели: вместо того, чтобы продырявить наглеца насмерть – взяли и сгорели сами!
Все эти мысли были просто каллиграфическим почерком начертаны на юной круглой и веснушчатой физиономии свежеиспеченного офицера. Оба «старика» понимающе переглянулись, зеркально улыбнувшись этакими авгурскими улыбками. И да, то, что оба знали и это слово, и кто такие авгуры – тоже как-то сближало.
– Правильный танкист, расстреливая беззащитные пулемёты, знает, что однажды и ему прилетит. Это справедливо. А плохой танкист мечтает жить вечно. Вот глупый Гитлер этому потакает – лепит танки, которые в землю проваливаются, – как обычно, образно начал Оськин.
Молодой с «семидесятки» захлопал ресницами. Завертел головой недоуменно. Герой дня не спеша продолжил нравоучения:
– Смотри сам. У этих новых немецких машин такая здоровенная пушка, что под нее попасть – как в дуэли на мясорубках результат будет. Значит, что?
– Значит, не надо попадать под выстрел, – по-школьному старательно ответил молодой. Ивушкин с трудом подавил улыбку. Оськин кивнул. По опыту – и жизненному, и тем более – военному он и впрямь был как умудренный учитель перед школьником.
– Вот! А как немцы шли?
– Колонной…
– А пушки у них куда были направлены?
Молодой замялся. Говорить, что показалось, будто все немецкие жерла были наставлены прямо на его «черепашку», было явно неуместно. Еще и трусом посчитают эти ветераны. А он – не трус, просто очень уж страшно стало, когда увидел, насколько немецкое железо огромно и многочисленно.
– Шли они елочкой, каждый танк имеет свой сектор наблюдения и обстрела, потому у первого ствол был вперед, у следующего вправо, а у третьего влево. Значит, для нас только один танк мог быть опасен сразу, да и то ему довернуться надо было.
– Так вы же первый сразу подстрелили, он же не угрожал. Зачем? – удивился молодой.
– Когда тебе надо колонну остановить – первого надо бить сразу, головного. Он дорогу и закупоривает собой. Так-то будь тут танки попроще, они бы развернулись мигом и по полю покатили бы. А эти – шиш, они ж даже на дороге вязнут, ты и сам видел.
Глянул вопросительно, молодой тут же кивнул. Да, видел, не держала такую тяжесть песчаная дорога.
– Вот! И вторым я бил как раз того, кто нам угрожал. Хотя тут немцы намудрили – ход поворота у башни очень уж медленный.
– Так башня-то какая – дот настоящий, – подначил друга Ивушкин. Остальные танкисты не лезли в офицерский разговор, сами слушали. Ну, кто не спал. Не спали только молодые, а «старички» уже дрыхли беззаветно. Им даже злобные слепни почему-то не мешали.
– А у меня на счету и доты есть. Пулеметный дот в амбразуру убивать – распрекрасное дело. Он уж точно никуда не убежит, пока ты его разделываешь, – засмеялся Оськин.
Командир семидесятки глазами захлопал. Понятно, что дот не убежит и пулеметами не может серьезно танку навредить. А у сгоревших тяжелых, даже сверхтяжелых танков, кроме пулеметов, были такие пушечки, что смотришь даже издали – оторопь берет.
Ивушкин мельком мазнул внимательным взглядом по растерявшемуся подчиненному, наставительно поднял палец и заученно выговорил: «Лень – психосоматический признак исправности выработанного за годы эволюции механизма интуитивного распознавания бессмысленности выполняемой задачи!»