Пальба с фланга явно приближалась. Несколько раз бахнула крайняя ЗиСка. Вроде немец заткнулся один, два других МГ молотили так же, как и раньше. То, что один – свой, капитан слышал по тому, как отсекал очереди пулеметчик, чередуя короткие с длинными. Знакомая манера – так, дескать, дольше не перегревается ствол. Немец просто лупил длинными все время. Потом загрохали фаустпатроны, гранаты, схлопнулась дистанция. Сейчас рванут.
Рванули. Под лихорадочную длинную – на ленту – очередь засадных шалопаев, бивших сбоку, кулисным, самым жутким для атакующей группы, огнем. Сердце колотилось – что дальше? Подловили?
Стрельба из автоматов резко усохла. Показалось, что она какая-то растерянная и не во все стволы, как минутой раньше. В лучшем для фрицев случае – треть, если не четверть. Туз засадного пулемета побил козырь штурмгруппы.
Огорчился: свой МГ, начавший драку и отвлекший внимание штурмовиков, заткнулся мертво. Паршиво.
Прущие от дороги немцы тоже это услышали и вроде как-то заменжевались. Трудно это словами передать, но вот шли довольно уверенно, а тут что-то заозирались.
Эх, тут бы шрапнель или совсем уж древняя картечь пригодилась. Осколочные хорошо били по дороге, а тут осколки глохли в снегу, и взметываемый взрывами снег только смотрелся живописно, а толку было мало.
Нет, не удержать позицию. Доберутся все равно, доползут по снегу, а перестрелку устраивать – зря рисковать людьми и матчастью. С мизерными результатами. Фрицев сильно больше, и пехотные дела им привычнее.
– По три красных давай! – велел ординарцу, таскавшему с гордостью здоровенный, старинного вида ракетный пистолет и запас ракет в алюминиевых гильзах.
Стрелять из него вчерашнему мальчишке очень нравилось – и солидно, и красиво. Забахал красными огнями в серое низкое небо – по три звездочки вправо и влево. Для батарейцев это был сигнал понятный и уже отработанный. По старорежимному – ретирада, по-уставному куда солиднее и приличнее – выход из боя, а просторечно, как говорили бойцы – смотать манатки и улизнуть. Тягачи живо к орудиям, грузить спешно все имущество, отходить на запасной рубеж!
Вообще-то достаточно было и одной ракеты, она вполне служила таким сигналом, но тут важно было, чтоб увидели и пулеметчики, и те, кто с минометом трофейным вылез вперед, да и спешность подчеркивалась. Уносить ноги было самое время: пока фрицы корячатся на снежном поле – опасность была еще не велика, хотя грузовики – большая мишень, обстрел какой-никакой, а есть, потеряешь тягло – потеряешь и пушки, вручную хрен укатишь, а за это по головке не погладят!
Но если чертова пехота дорвется до позиций – тут совсем все худо будет, орудия закидают гранатами и фаустами, расчеты положат, и пользы от такого боя совсем никакой. ИПТАП – он танки гробить должен, а не со всем этим сбродом потягушки устраивать.
Беда была в том, что до запасной позиции – у каких-то сарайчиков – еще надо было доехать и хотя бы одним стволом прикрыть отход для ребят с пулеметами, а времени для того было мало. Им придется сдерживать фрицев без артподдержки, да в придачу если немцы увидят отход – солоно придется. И дымом не прикрыть – в свою сторону ветер, сам себе обзор закроешь.
Глянул на поле – осклабился зло. Холод сразу зубы прихватил. И отчетливо всплыло в памяти, как сам бежал так же, проваливаясь в топкий снег, хватал ртом ставший густым воздух – не вздохнуть, хоть кусай. И ребята бежали рядом так же – на прорыв из очередного окружения, некуда было деваться – только по полю чертовому, высоко задирая ноги и проваливаясь на каждом шагу. Первая военная зима, лютая и гибельная. Он тогда выскочил из кольца да пятерых бойцов вывел. А сколько на поле лежать осталось – никто не знал, потому как немцы подпустили поближе и врезали по бегущим к спасению людям из пулемета. И сразу срезали многих. Когда уже почти проскочили, метров триста осталось, порадовались уже, что – повезло. И тут из рощицы, к которой стремились, загремело, и трассы зеленые по полю запрыгали. Совсем рядом вроде спасительные деревья…
Но сил уже мало было, выдохлись, и хрен пулемет этот проклятый достанешь – стрижет по головам, только слышно, как пули взвизгивают, стучат и шуршат в снегу. Да, пытались вразнобой по нему стрелять, но без особого толку, хотя от этого фрицы нервничали и лупили длинными. То ли стрелок за МГ был не шибко толковый, то ли настильно по слою снега не вытанцовывалось достать зарывшихся в белую ледяную вату, но для себя решил тогда взмокший Бондарь, что просто патронов было у немцев мало. Расстреляли весь боезапас, которого и было-то пара лент, и свалили – судя по тарахтению – на мотоцикле. Уцелевшие кинулись вслед, да куда там. И потом пробирались малыми группами, как и лейтенант со своими бойцами. Еще тогда ломал себе голову Бондарь: откуда была такая идиотская установка у наших генералов – как попали в окружение, так сразу – спасайся кто может, не пойми, кто командует, пушки и технику рвать, боезапас рвать, добро уничтожать, а то и исправными бросить – и на своих двоих малыми группами по лесам, пока фрицы по дорогам прут. Самоустранялось командование как-то очень быстро, и не понять – кто главный. Немцам на поживу бежали через поле больше сотни бойцов и командиров, а не командовал никто, хоть своими глазами видел майора и капитана как раз перед рывком этим страшным. Только после приказа 227 полегче стало.
Фрицы – наоборот, в любой ситуации старались сохранить управляемость и лепили из окруженных боевые группы, не предусмотренные никакими уставами и самые разношерстные по составу, но, черт их подирай, – действовавшие до последней возможности. Используя на всю катушку любую имевшуюся у них технику. И сейчас вон – уже ясно, что Рейху конец, а они по дороге строем шли, по трое в ряд, протыкая толпу беженцев неорганизованных, словно серая иголка – черную дерюгу. Фасон держат! И атакуют толково.
Только роли поменялись, и теперь они по снегу прорываются из окружения, и у них артиллерии кот наплакал, и – особенно важно – боеприпаса не густо. Только то, что на себе утащишь, на своем горбу и в руках, а раз технику им вывести из деревни не дали, то мин и патронов у них – слезы. Как у нас тогда. Ну, вот и жрите, хочь повылазьте! Раньше немцы имели манеру отступать налегке, перед отходом расстреливая интенсивной пальбой имеющиеся на позициях мины и снаряды, поскольку на новом рубеже уже был складирован боезапас, только орудия и минометы привези. Сейчас орднунг сыпался как штукатурка при бомбежке, потому отходили фрицы куда печальнее. Дефицит в огнезапасе теперь зеркалил такую же беду в РККА начала войны.
Немцы, глазастые заразы, заметили, что грузовики подскочили к пушкам. И минометы загавкали часто, и откуда-то пулеметным огнем понесло – есть у отступающих еще машингеверы, есть, два затрещали, а чуть позже – еще два, только другой темп стрельбы у всех, не МГ-42 – пожиже трескотня. И, пожалуй, два – магазинные ручники, после трех десятков выстрелов паузу дают, меняют коробки жестяные на полные.
Черт, пехота поднялась для рывка! Хотел сказать ординарцу, чтоб еще ракет пустил тройку, но пулеметчики – оба расчета, что были выдвинуты ближе к дороге, уже и сами сообразили. Добежали гансы до намеченного рубежа открытия огня, значит. Загремели длинными очередями наискосок, вперекрест по полю, друг друга прикрывая, сшибая темные на белом фигурки, как кегли. И ждавший за прицелом Кот Сибирский засвиристел поспешно рукоятками наводки, разгоняя ствол по горизонтали, и поспешно, раз за разом – туда, в пальбу пулеметную восемь снарядов высадил. Один пулемет точно заткнулся сразу во взрыве, как ножом обрезало, второй, похоже, тоже свое поймал, потому как стрельбу хоть и не оборвало, а как-то он с темпа сбился и вскоре заглох вообще.
А оставшиеся заткнулись сами, если не дураки – стали мигом позицию менять, потому попали по ним или нет – не понятно, еще и чертовы беженцы мечутся посреди разрывов, сбивают внимание.
Минометы потеряли темп, перестали мины рядом бахать. Как рассчитывал Бондарь, должны они по приказу перенести огонь с убегающей батареи на проснувшиеся пулеметы, положившие камрадов в снег. Хотя бы подавить, прижать расчеты осколками, тогда инфантерия подберется поближе, а что делать – она знает. Только вот эти 400 метров по снегу враз не проскочишь, и полагал Бондарь не без оснований, что его бойцам обратно, по своим же следам протоптанным, туда бежать куда проще будет, чем фрицам – по целине.
Как всегда в пиковые моменты боя, странно стало растягиваться время, люди как будто замедлились, даже снег из-под колес рванувших прочь грузовиков летел как-то плавно, торжественно.
Кот Сибирский, сгорбившись за прицелом, высадил еще серию снарядов.
– Все снаряды вышли, тащ капитан! – крик ящичного.
Вроде считал выстрелы, да видно ошибся – улетело все, что было. Нехорошо! Глянул – бойцы спешно кидают в кузов ящики с бронебойными.
– Один сюда! Старых! Огонь! Где б сам корректировщиком сел!
Кот Сибирский, не оглядываясь, кивнул. Расслышал и понял не вполне внятно сказанную за грохотом фразу.
Взрывчатки в тупоголовом бронебойном смешное количество, практически толку не будет от пальбы, но тут капитан считал, что такое воздействие помешает корректировке, и минометчики недосягаемые потеряют драгоценные минуты с переносом огня. Сейчас они лупят уже по внезапно обнаружившимся пулеметам, а как грузовик дернет пушку – попытаются перенести огонь. Если их корректировщику придется хотя бы присесть в канаве и голову спрятать – уже хорошо. Это все секунды и минуты выигранные. А за их счет можно успеть уйти без потерь. Восемь бойцов за МГ сейчас. Да трое с минометишкой трофейной. Одиннадцать человек! Нельзя терять!
Трескотня пулеметная усохла. И минометы что-то не бабахают. Все, пора!
– Все снаряды вышли! – голос ящичного.
– Стрельбу закончил, – потное лицо повернув, рявкнул Кот Сибирский.
– Машину к орудию! Сцепляй!
Бойцы рывком выдернули сошники из земли, только колышки распорные в воздух полетели, лязгнули сдвинутые в воздухе станины. Грузовик задом, отчаянно пробуксовывая, ревя мотором, сунулся на огневую.