– Там много пыли. От штукатурки, от кирпичей, и она отовсюду и везде. И летает, когда все крутится, и лежит как снег потом. Вместе с пеплом. Много всякого под ногами. Люди же жили, и все их добро, целое и битое, рваное и поломанное – все тут. Все мебеля, все бебехи – кучами и развалами. Постоянно потому рикошеты дурные. Гранаты при броске скачут, как попало, и, кстати, работают тоже черт те как: взрывная волна – штука интересная, а в лабиринтах городских она и совсем себя странно ведет. С моего бойца штаны сорвало – одни лоскутки остались на поясе да на щиколотках, а сам целехонький, хотя колотушка прямо под ногами бахнула. Ни царапинки! А в другой комнате через коридорчик – у двоих тяжелая контузия, оглохли, и рвало их потом долго. Еще большой расход боеприпасов, ибо постоянно стреляют беспокоящим, и самое стремное, если вдруг тишина.
– Почему? – спросил комвзода.
– Так слышно плохо: по слою пыли можно тихо передвигаться, а все полуоглохшие, и в тишине начинается психование, что вот-вот где-то кто-то обойдет и подкрадется, бо обойти часто можно всячески. Вот чего еще запомни и своим скажи: если заняли помещение, то всех вражин, что там валяются, надо проверить. Если не дураки, то непременно всех добивают, ибо контуженных и потерявших сознание много бывает, и в спину пальнуть могут. И палят. Старшину у нас так застрелили – только термос загремел, и по этому звуку догадались, что неладно что-то стряслось. Сам без звука повалился. Так-то на выстрелы-то уже и внимания не обращаешь, – поморщившись, допил кофе.
– Все стреляют? – грустно усмехнулся младший лейтенант.
– А то ж! Да ну и мажут все отчаянно, даже в упор, ибо стреляют как попало. Там же нос к носу зачастую. Но тут надо вертеться юлой, а голову не терять. Если кто-то безбашенный или позиция удобная и безопасная, то может, хорошо целясь, навалить немало народу, почти как в фильмах, – подтвердил матерый Бондарь. Подумал и добавил:
– Еще и снайпера не как в кино, а стреляют си-и-и-ильно из тыла. Потому лучше по открытым участком галопом бежать, чтоб целиться времени не было по тебе.
– Этак аллюром три креста?
– Не. Еще быстрее. Четыре креста, а если жить охота – так и все пять. А в пиковый момент – так шесть и восемь! До десяти доходило, как прижмет!
Оба посмеялись тихо над незатейливой шуточкой.
– Вам спасибо за науку! – искренне сказал мамлей.
– Будь ласка! Ведь тебе тоже людей учить придется, так что – все мы друг друга учим. Меня тоже учили, начальник у меня – у-у-у, начитанный был. Шпарил, как по писаному. И в драке – толковый. Все думали, что бесшабашный, а у него всегда был точный расчет! С сихологией!
– Психологией? – поднял бровки домиком комвзвода.
– Ну, а я как говорю? Я так и говорю. Он врага чуял и понимал, что тот думает. На том и ловил. Потому и жив был, что врага успевал укокошить.
– А сейчас он где? – спросил комвзвода и тут же как-то поморщился, ожидая неприятного ответа на свой поспешный вопрос. Но любопытство сошло с рук.
– В тыл отправили. Вас учить. Уже год, считай, такая метода пошла: как себя на фронте проявил – давай его в тыл, молодежь растить…
– А мы, значит за них тут…
– Ну, если он вас, таких красивых, еще и навстобучит как надо, так и нам на фронте польза. А то такие неуки приходили, бывало, пока не в ИПТАПе был – хоть плачь! И уж всяко моего командира крысой трусливой не назовешь. Мужчина во всех смыслах! Что смотришь? – внимательно глянул комбат на смутившегося подчиненного.
– Я насчет крыс не понял…
Капитан потянулся к своей шикарной планшетке. Достал аккуратно сложенный листок бумаги, развернул. Ровный, красивый почерк…
– Вот, читай и проникайся. Командир мой на память мне оставил:
Племя, заключающее в себе большое число членов, которые наделены высоко развитым чувством патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия к другим, – членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы, – должно одержать верх над большинством других племен, а это и будет естественный отбор.
– Это тот Дарвин сказал? – удивился младший.
– Он самый! – важно подтвердил Бондарь, хотя больше Дарвинов он не знал, да и про этого-то рассказал перед отъездом Афанасьев. Сама мысль капитану сильно понравилась. Тогда он и сказанул на прощание, что в людском обществе, по его мнению, есть люди, а есть крысы.
Люди стараются на будущее, работают на свою страну и народ, а крысы только гадят, думают о себе и своей пользе и плевать на все прочее хотели. Только вред от них. Но если их мало, то это и не заметно особо, а когда размножатся – так и все, кончилась страна. Потому как для всех иногда приходится себе в убыток действовать, иначе не выходит, зато всему племени польза, всему народу.
Вот как с заигрывающими танками и батареями: один кто-то лезет на рожон, шкурой своей рискуя, и выглядит сущим дураком, но в том-то и мудрость, что если б не такие люди – остальным бы тоже хана. И напомнил засмущавшемуся Бондарю про тот бой, когда прилипло к нему прозвище «Артист». Если бы не самопожертвование огрызков батареи и взвода обманщиков – всему полку каюк бы вышел, не устояли бы. И потерь врагу не нанесли. Смел бы бронированный кулак артиллеристов без напряга, как походя сшибают сапогом трухлявый гриб.
А тут вот так вышло – что и полк цел, и кулак немецкий выгорел. Потери для Бондаря были лютые, но в сравнении с возможным вариантом «стоять насмерть» – так все ж пустяк.
Были бы в полку крысы – кончилось бы плохо для всех. Потому что по-ихнему «каждый сам за себя – один бог за всех!»
Послесловие
1. Оськин и Ивушкин.
До конца войны им было еще далеко, но оба – везучие – остались целы и живы. Оськин так и не стал художником, остался в армии – влюбленность в технику сыграла свою роль. А чем дальше, тем больше и разнообразнее становились механизмы и машины в СССР. Было где мастеру разгуляться. Дослужился Александр до полковника, хотя никогда за чинами не гонялся.
Ивушкин тоже стал кавалером Золотой Звезды, но позже, когда уже шли бои в Германии, и вот там его батальон – в котором теперь он был командиром – успешно переправившись через Шпрее, разломал немецкую оборону сначала в деревне Барут, а потом и Гольсен.
Примечательно, что Героя получил комбат не только за то, что его батальон сжег шесть «Пантер» и разнес больше тридцати противотанковых орудий всяких калибров. Ирония судьбы в том, что тогда как раз немцы хитроумно выстроили два огневых мешка, и их «Пантера» попыталась сыграть в заигрывание, заманив колонну русских танков в ловушку.
Называется, сел играть сопляк с гроссмейстером. Ну, и сыграл. Матерые «заигрыватели» были сами с усами и замысел врага разгадали. Как уже сто раз говорилось, на войне главное не кто кого перестреляет, а кто кого передумает.
Немцев в очередной раз передумали. А потом – перестреляли.
Мешок огня страшен, если ты в него попал. А вот если понял, как он сделан, и атаковал снаружи сидящих в засаде, ударив им в спину – хана и мешку, и всему участку обороны. Ивушкин виртуозно провел своих танкистов – они потом посмеивались про верблюда, протащенного сквозь игольное ушко. Только Т-34 с его лихой проходимостью и терпимым весом мог такое позволить. И потому, показывая фрицам, что купились на их подставу, как бы вот-вот уже кинувшись колонной в пространство, куда все стволы нацелены, частью сил – лучшими экипажами – обошли мешок по «непроходимой для танков местности», вдобавок прикрытой минами и железными ежами. Саперов у Ивушкина уважали, и саперы себя показали во всей красе, и мины незаметно сняв, и ежи растащив в самый пиковый момент.
Пехотное прикрытие этого участка оказалось жидким – практически вся годная артиллерия была поставлена на засаду, потому фаустники толком и не сделали ничего: десант с брони, поливая огнем из ППШ тех, кто отважился встать в рост для пуска фаустов, одних прибил, другим не дал целиться.
И настал кошмар для канониров, самый жуткий – когда танк врага выскакивает позади орудия, и весь расчет пушки торчит спинами беззащитными под пулеметами. И уже ничего не успеть сделать! Смерть пришла, ревя мотором и звеня гусеницами. Расправа с засадами получилась быстрой, элегантной и практически без потерь. Как стояли в предвкушении «Пантеры» и орудия, так на позициях и остались в развороченном виде.
«Заигрывающая» бронированная «кошка» прискакала к шапочному разбору и сгорела последней. Появилась дыра в немецкой обороне.
А дыра в обороне позволяет тут же сматывать ее с тыла, выходя и сбоку. Гибель шверпункта со всей техникой, что обеспечивала его устойчивость, неминуемо означает обрушение всего этого участка. И заодно – соседних, потому как враг вырвался на оперативный простор и рубит все снабжение. Взломана броня оборонительного рубежа, а за скорлупой – нежная мякотка.
И совсем плохо немцам, что сами взламыватели потерь не понесли и ломанулись дальше, громя-круша. Затеянная было немецкая тактика – обескровить наступающих русских, как это происходило в Первую мировую на полях Вердена, Ипра и Пашендейла, не сработала. Кровью истекали они сами – качество солдат вермахта упало очень сильно, а уж про обученность фольксштурмистов и прочих мобилизованных говорить не приходилось. Потери немцев в 1945 году по безвозврату – вдесятеро больше, чем у РККА. И это самое малое.
Тактически красиво была сыграна эта партия, потому о ней не писали – такие разработки и посейчас грифуют строгими надписями: не надо всех подряд учить, как драться. Стоит такое знание дорого и может обернуться большой кровью. Одна беда – потомки победителей сами об этом не помнят и не знают, а потому открывают давно пройденное как в первый раз, неся потери и наступая на старые грабли. Засекреченность – палка тяжелая и с двумя концами.
2. Бочковский.