– А вскоре и немцы пожаловали… – хмыкнул Бондарь, с неудовольствием вспоминая чертов первый год войны.
– Так точно. Хорошо, с прошлого вечера отступавшие десантники оборону заняли. Хоть и мало их, а с пехотным наполнением и доту проще. Их старший лейтенант знакомиться пришел, посмотрел все, порадовался. Это, говорит, просто замечательно, что тут целый танковый корпус нам в поддержку выставлен, вот уж точно – враг не пройдет! Повезло, говорит, невиданно, привалило счастье! Мы-то сначала не сообразили, что шутит – шелопутные они, десантники-то…
– Им положено быть лихими и сорвиголовами, таких туда и подбирают, – кивнул Афанасьев, посмеиваясь. Видно было, что не на пустом месте такие слова сказаны.
– Так точно. Но смелые ребята были, отчаянные. А скоро и за нас взялись: прилетели эти крылатые твари, отбомбились. По нам не попало, а вот тяжелой артиллерии, что в поселке стояла, – отвесили, как из мешка, и по десантерам накидали и отстрелялись, сверху-то их окопы – как на ладошке. А там и пыль не осела, а уже пара танков и три грузовика полным ходом на мост примчались – рассчитывали, наверное, что успеют проскочить и на ошеломленных высыпаться, пока наши от бомбежки в себя не пришли.
– Да, они так любили тогда делать, еще с них спесь не сбили, – кивнул парень со шрамом.
– Так точно. Только мы-то не пострадали, хоть и рядом рвалось и выло, а не по нам все же…
– Большая разница. Я бы даже сказал – кардинальное отличие, – грустно усмехнулся Бондарь. Он, как и другие офицеры, на своей шкуре знал – каково оно после обстрела или бомбежки, даже если и не контузило всерьез и не ранило.
– Гвоздев как на иголках сидел, а потом вдруг успокоился, и я понял: Шульцы к мосту подъехали.
– Кто? – недоуменно переспросил Бондарь.
– Шульцы. Ну… гитлеровцы.
– Необычно как-то.
– Это еще с сентября 41-го пошло, – неторопливо начал рассказывать Луппов. – Сходили в полку разведчики на выход, да так удачно, что двух языков притащили – унтера и рядового. И оказались оба Шульцы, только один был Фриц Шульц, а второй – Ганс Шульц.
– Пулю льешь! – не выдержал Бондарь.
– Зачем обижаете, товарищ старший лейтенант? Так и есть. Командир потом долго смеялся. А мы после его фразы: «Этих шульцев – в штаб дивизии!», так и начали всех немцев звать…
Офицеры тихо посмеялись, а Афанасьев сказал:
– Продолжайте, товарищ Луппов. Что там дальше на мосту?
– Да. Так вот – шульцы на мост вылезли. А потом как жахнуло! Я до того в пушечном расчете уже был, знал, что выстрел вблизи – как хорошая затрещина, но тут в танке этом тесном еще громче вышло. Ну, мое дело – снаряды подавать, я их и подавал с такой скоростью, что куда там зенитному автомату!
– Так уж и автомат, – усмехнулся парень с исковерканным лицом.
– Если и не автомат, то уж всяко близко, я же прекрасно понимал, что если не остановит сержант колонну на мосту, то жить нам недолго. Потому – старался не за страх, а за совесть, – возразил боец.
– Раз живой – то, значит, остановил? – подначил его Бондарь.
Ему все же было непонятно, к чему капитан устроил заслушивание этого пожилого, опрятного бойца. Даже в нормальном орудийном расчете никто толком поле боя не видит, кроме, разве, наводчика, да и тот глядит в узкую дудку прицела и туда, куда командир расчета велел. А заряжающий – да ни черта заряжающий не видит, кроме снарядов да открытого казенника орудия, куда эти снаряды надо кидать быстро, точно и аккуратно. Красноармеец посмотрел на годящегося ему почти в сыновья юнца и серьезно ответил:
– Да. Стреляли мы как очередью, потом Гвоздев кричит, чтоб я осколочные подавал, пошли ОФСы, еще добавили с десяток. Я его спрашиваю: дескать, что там, а он начал башенкой вертеть. Мне ж не видно ни черта, но и высовываться никакого желания – грохотало вокруг солидно, по башне несколько раз брякнуло всерьез. Только заменил стреляные гильзы на снаряды – опять пальбу сержант устроил, дышать нечем, уши уже не слышат ничего, он мне по-танковому уже показывает – если кулак, то я ему бронебойный даю, если растопыренную пятерню – то осколочный. Потом потише стало, мы оба давай гильзы стреляные вон выкидывать и боезапас таскать – у нас там была рядом земляночка выкопана – и самим поспать, и боеприпасы опять же сложили. На мосту – успел глянуть – головной танк стоит наперекосяк, дорогу перекрыл, от грузовиков осталась куча хлама. Второй не сразу углядел – а он, видно, задним ходом попытался выскочить, свои же автомашины разнес, но Гвоздев ему уйти не дал. Еще, помню, удивился, что не горит там на мосту ничего. Дымок такой серый есть, а огня – нет.
Потом нас минами накрыли, шульцы еще танк подогнали, хотели им завал на мосту растащить или второй танк эвакуировать, а Гвоздев и его остановил. Потом мы лупили по опушке леса, благо снарядов у нас было полно.
– Далеко ваш БОТ от моста стоял? – деловито спросил Бондарь.
– 376 метров от ближнего конца и 401 от дальнего. Мы ж все померяли и шагами, и веревкой с узелками.
– И ни разу по вам не влепили?
– Потом я посмотрел – они почему-то дедов сарай с дровами долбили. Одни щепки остались. По нам только пули и осколки прилетели. Мы дерева-то поставили между нами и рекой, а сами били вбок. Гвоздев говорил – финны так доты свои устроили: сбоку они стреляли, называл такое кулисным огнем. А были бы у них амбразуры спереди, так наши бы их мигом обнаружили и подавили. Вот и мы тоже вбок били. Потом-то сержант мне растолковал, что как первый танк встал, так шульцы из грузовиков попрыгали, попытались атаковать, из-под вставшего танка сразу пулеметчики заработали, но их десантеры прижали огнем, да и сержант осколочными припек. Начал бить по каткам – пулемет и заткнулся.
– Так, понятно, а потом?
– Через несколько часов стало легче – прибыла батарея сорокапяток на конной тяге, да саперы с толом. Гвоздев еще успел поджечь бронетранспортер и по машинам на опушке достал – вылезли они сгоряча. Потом-то стало легче, как подмога подошла. Мы огнем саперов прикрыли, они быстро управились – взлетел мост этот на воздух, тут же и затихло. Что на нем было – в реку ссыпалось. Шульцы сразу же огонь прекратили, отступились. А нам на следующий день приказ – тоже отступать.
– Обошли, полагаю? – уверенно и утвердительно спросил Бондарь. Слишком уж характерная была ситуация в начале войны.
– Друть – река длинная. А тогда шульцы мобильные были, сами знаете. Не получилось тут – сунутся там, а там не выйдет – в третьем месте попробуют. И где-нибудь да дырку найдут, пролезут и пошло-поехало.
– Бросили, значит, свой БОТ?
– Оставили по приказу, – строго ответил Луппов, не приняв шутливого тона.
– Ваше начальство поспело?
– Никак нет. Старший начальник приказал согласно Уставу – командир гаубичного дивизиона. Очень он был рад, что шульцы до его железяк не добрались. Мы затвор и прицел с пушки сняли, а у пулемета ствол и так погнуло, мы и не заметили, когда. Бестолковый пулемет был, если честно – только для турели годен, приклада нет, только две рукоятки, так-то тащить его с собой резона никакого. И боеприпасы наши пригодились – у десантников после боя патронов осталось по горстке, да и сорокапятки были с пустыми уже передками. Этот командир гаубичников на радостях даже пообещал нас с Гвоздевым к ордену представить, так при всех и сказал…
– Забыл, судя по тому, что мы сейчас на вас орденов не наблюдаем? – усмехнулся криворотый.
– Кто же его знает, – философически пожал плечами боец. – Мы же не его бойцы, а по команде получается сложность для награждения чужих. Нас забрал командир батареи сорокапяток – очень ему понравилось, как мы с Гвоздевым там железо побили на мосту. Жаль, конечно, что орден не получили, да все жалеть – никакой жалелки не хватит. Живы остались, победили – уже хорошо.
– Да, вышел бы приказ о финансовом поощрении пораньше – получили бы вы вознаграждение за побитые танки. Гвоздев этот аж 1500, а вы 600 рубликов, – заметил любивший счет деньгам комвзвода со шрамом.
– Что ж поделать, до приказа поспели. Не откладывать же было, – грустно усмехнулся боец, и Бондарь почувствовал себя неловко – конечно, этому почти сорокалетнему старику деньги бы пригодились, семья в тылу – дело расходное, тяжко там сейчас. Видно, и капитан это почувствовал, заметил негромко:
– Не за деньги воюем. Спасибо, товарищ Луппов, можете быть свободны!
– Есть, – отозвался боец и с достоинством пошел по своим делам, размышляя – с чего это офицеры заинтересовались давно бывшим делом?
– Теперь понятно, с чего решил деревья использовать для маскировки? – деловым тоном осведомился у подчиненных командир батареи.
– Да, теперь понятно. Для пушки места надо много, все это отлично знают, что и сектор обстрела должен быть открыт, а тут все не по правилам было, вот и долбили немцы по сараю – не могли понять, что прямо на огневой позиции такие дерева воткнуты. С нами тоже, к слову, получилось удачно, – изложил понятое Бондарь.
– Делайте вывод. Слушайте, что выжившие старослужащие говорят, часто полезное там есть, в байках и рассказах…
– Это как золото мыть – сколько всякой ерунды попутно будет, – недовольно возразил парень со шрамом через лицо.
– Да, хлопотное дело – золото мыть. Однако – все моют, как только возможность есть. Так что – не ленитесь. А сейчас надо бы чаю попить, думаю, что наши чмошники получили по шапке за пресную еду, которой нас месяц пичкали, и теперь устроили нам кавказскую кухню за все прошедшие недохватки с приправами. Переперчили они гуляш, определенно, за все прошедшие страданья. И лаврового листа положили щедро – древним грекам на полвенка бы хватило, столько из котелка повытягивал. Кто чай будет? – спросил, сменив тему и не напирая более на нравоучения, Афанасьев.
Бондарь поморщился. Он чай не любил и пить не привык, странное дело – любить вареную траву. Понятно же любому, что узвар – сладкий фруктовый компот куда полезнее организму и здоровью.
– Ясно, Артист плебейский чай пить не будет, подождет, когда шампаньское подвезут – привычно съехидничал комвзвода со шрамом.