– Такой спектакль этот малой устроил – куда там Станиславскому! Истерику закатил, по полу катался, визжал и умирал прямо, а взрослые растерялись – не знали, что делать. Мне зато никто не мешал пару лишних голубцов съесть… Так вот я к чему вспомнил. Представил себе, как Гитлеру его холуи будут докладывать, что летняя кампания 1943 года провалилась с треском, что новые танки себя не оправдали и все плохо. И тут же эту детскую стародавнюю истерику вспомнил: ничего другого фюреру немецкого народа не останется, как визжать и по полу кататься, – капитан снова жизнерадостно заржал, и его подчиненные, представив себе катающегося по полу своего кабинета Гитлера, с секундным замедлением тоже захохотали. Не из подобострастия – а просто потому, что были живы, молоды и обладали отличным воображением. А Бондарь еще ухитрился пожалеть, что повара в армии не готовят маминых голубцов.
Командир танковой роты старший лейтенант Бочковский, за глаза прозванный своими бойцами «Кривая нога»
Немцы еще рыпались. Но после встречного боя, когда под станцией Прохоровка лоб в лоб сошлись, как поговаривали танкисты, полторы тысячи танков, панцерваффе определенно выдохлось. Это чувствовалось. И с люфтваффе та же песня: их стало куда меньше в воздухе, зато наши «горбатые» резвились, ходя стаями в немецкий тыл и долбая там все, что на глаза попадалось.
Наступление вермахта встало. Были отдельные атаки – разрозненные, малыми силами, словно бы по инерции, но стальной вал, перший по курской земле чудовищно тяжелым катком, – остановился. Германская армия успеха не добилась. Наши, принявшие на себя первый удар танкового таранного натиска, теперь могли перевести дух.
Два экипажа, два танка. Все, что осталось от роты, теперь оказалось в тылу. Не таком глубоком, чтобы артистические бригады приезжали, но разница с передовой была колоссальная.
Машины были по нынешней привычке вкопаны в землю по башню, на передовой дрались уже другие части, жизнь входила в привычное русло, теперь нашлось время помянуть погибших друзей. Бочковский сам пил мало, Бессарабов тоже меру знал, и было все это организовано не пьянки ради, а просто надо было проводить ушедших по-человечески. Люди живы, пока о них помнят. И оба командира помнили – и ершистого, всегда имевшего на все свою точку зрения Шаландина, гордившегося своим странноватым именем – Вольдемар, и белозубого весельчака Соколова, всегда готового помочь, надежного в любом деле, и других своих сослуживцев, оставшихся на выгоревшей высоте. Хорошие были ребята, и после их гибели в жизни знавших их людей остались невосполнимые прорехи, болезненные и вечные.
И ничего уже было не исправить. Погибшие ушли навсегда.
И с каждым ушедшим становилось четче ощущение, что их исчезновение обездолило и живущих – им будет сильно не хватать потом этих славных парней. Вначале, после боя, все заслоняла радость от того, что сам жив остался, но чуточку позже – ощущение потери вставало во весь свой рост. И писать письма родным своих погибших подчиненных для Бочковского было самым тяжелым трудом: хотелось написать от души, а получалась сухая казенщина – не силен был командир роты в эпистолярном жанре.
– Золотых людей теряем, а всякая гнидота в тылу отсиживается и после войны будет нам попреки строить, – ляпнул вдруг Бессарабов.
– Что это ты вдруг? – удивился командир роты.
– А, от жены письмо получил, разозлился… Эти тыловые деятели совсем совесть потеряли!
– И что там? – поинтересовался Бочковский, но сослуживец поморщился и сказал:
– Сам разберусь.
– К замполиту сходи все же, науськай. Пусть помогает.
– Хорошо, – буркнул Бессарабов, и по нему было видно: он уже сожалеет, что не сдержался, не любил он жаловаться. Принципиально. Гордый и самостоятельный, все привык сам решать. Старлей посмотрел, пожал плечами, решив, что может с замполитом и сам пообщаться, мало ли что Бессарабов там из гордости скрывает, а помочь своим – дело святое. Заговорил о другом.
– Был у нас в госпитале, когда я там лежал, один субчик. Бывший боксер, ноги ему ампутировали, так он приучался на тележке такой с колесиками ездить. Злющий, холера… И ручищи длинные, как у гориллы.
– Без ног благостным быть трудно, – пожал плечами Бессарабов.
– Это да. Но мне кажется, что он и до этого был редкостной сучности псиной и драчуном. В общем, с отбитой головой, а может и контуженный в придачу, но в итоге – очень стервозный сракотан. Но удар поставлен, так что рядом с ним старались не находиться и мимо не ходить – мог просто так ударить, для моциону. Вроде по-товарищески шуткует, но больно бил. А отвечать ампутированному – не с руки. В общем, приходилось от него держаться подальше. Что было не очень трудно – ездил он медленно и недалеко – руками махать мог долго, а в езде спекался мигом.
– К чему это ты?
– Мне покоя не дает, что не тянем мы сейчас против немецких новых танков. Рикошетов масса, броня на них чертовски толстая, их пушка нас за два километра продырявит, а если совсем не повезет – то и на трех километрах достанет. Сейчас мы их погоним на запад – и они нам будут засады устраивать. И место для охоты уже они будут выбирать. Пока до него доберешься на пистолетную дистанцию, он дырок наделает. Но чтоб не преклоняться перед вражеской техникой, замечу: на мой взгляд, напоминает этот их «Тигр» того самого калеку. Лоб в лоб с ним бодаться нам никак не выгодно, но в том-то и дело, что их «Тигра» опасен на трех километрах прямой видимости. А мы ему можем быть опасны с куда большего расстояния, не вступая в прямую перестрелку с пистолетом против снайперской винтовки. Так вот, считаю, что надо нам использовать их слабые места.
– Имеешь в виду тяжесть?
– И ее тоже. Даже для нас-то не каждый мост и не каждая дорога годятся, а мы легче «Тигры» вдвое. Значит, этот тяжеловес просто не везде может проехать. В отличие от нас. Что особенно пикантно, мы можем отлично представить, где эта зверюга сможет пройти. Выбор тигроопасного направления ясен сразу.
– Мудрено их будет засадами ловить. В наступлении-то, – проворчал Бессарабов, но смотрел внимательно. Видел, что командир придумал что-то толковое.
– А не надо их ловить. Ты сам посуди: сделали немцы не то очень медленный танк, не то очень быстрый ДОТ. Я этот вопрос провентилировал у инженеров в ремслужбе, да и штабники мне показали перевод немецкой инструкции к этому агрегату. Так вот, ехать эта тяжеловесина может километров десять в час. По дороге. По очень хорошей дороге – километров тридцать. Но ты найди тут на третьем году войны автобаны. Топлива она по сравнению с нами жрет втрое-вчетверо.
– Это понятно, я на КВ служил, могу представить, хотя «Клим» в сравнении куда легче, хотя тоже тяжелый вроде. Ты к тому клонишь, что не надо с «Тиграми» бодаться, а лучше резать им снабжение, не входя в клинч?
– Вот, ты сам уразумел.
– Так тут и уразумевать нечего. У нас в роте – еще в сорок первом, до войны – на выезде один архаровец – свежеприбывший командир танка, между прочим, – не заправился, когда надо было: у них гусеница свалилась, они и прокорячились вместо заправки. И во время марша, понятное дело, встал, как припаянный.
Ротный наш – к нему разбираться, а это чудо механизированное глазами лупает и на все вопросы отвечает удивленно:
– Без бензина-то не едет!
– Это что, крестьянский сын думал, что танк как лошадка, доедет до конюшни – там и покормят? Ну ведь свистишь! – засмеялся Бочковский.
– На полном серьезе, Володя, точно говорю – из учебки ведь парень, а вот такое удумал! Мы даже не нашлись, что сказать, уж на что ротный умел словеса плести вопленно – а и он не нашелся. А потом уже, когда война началась – вот тут точно убедились все и до донца: нет снарядов – не стреляет, нет топлива – не едет. Да еще ломается техника, а запчастей нет, в придачу моторесурс вырабатывается, оказывается, даже на холостом ходу – у многих машин он и так до войны уже был исчерпан, а у новых тридцатьчетверок он был с гулькин нос. Работает – не трожь, заглушишь – не заведёшь! Такой был принцип. Поработает – и мотору каюк. И все, бросай железо. Не столько нам танков пожгли, сколько так поломались или без бензина оказывались. Эх, паскудное время было…
– Ну, так и надо им должок возвращать теми же пирожками. Тридцатьчетверочка везде пролезет, а долбать тыловиков куда проще, чем в засаду соваться, – кивнул старлей.
– Резонно. Тем более что они сами же к тому вынуждают.
– Только голыми танками это делать нельзя. Был у нас такой рейд батальоном в прошлом году. Без танкодесантников сгорели мигом, а пехота залегла по своей гадской привычке.
– И артиллерия нужна. И саперы.
– Связь обязательно. Без связи – гибель.
Перечисляли долго еще, потом прикинули на бумажке. Опять поспорили. В итоге получилось, что вполне можно работать даже усиленной ротой: запас хода в 450 километров на одной даже заправке позволял тридцатьчетверкам рейдовать в глубину километров на сто. Другое дело, что тут требовалась еще и тонкая, продуманная штабная работа, потому как нужно наносить в самое уязвимое место болезненный удар, притом не вставая против всего вермахта, не позволяя вермахту ударить всей мощью.
– Дядька у меня водолазом работал, – вдруг сказал Бессарабов.
– Это ты к чему? Мы же не флот.
– Просто в детстве поразило: он, когда снаряжался, выглядел невероятно солидно. И шлем – медный шар с окошечками, и костюм из прочнейшего брезента, и рукавицы – собака не прокусит, на груди плоский свинцовый нагрудник – грузило, «Орден Сутулого», – да еще и на ногах специальные медные боты со свинцовыми подметками. Неуязвим! А погиб оттого, что шланг с воздухом зацепился за железяку и порвался. А без шланга и воздуха с поверхности – смерть мигом! Я это, Володя к тому, что и мы, и немцы – как тот водолаз. Танк без обеспечения заботливого разом превращается или в неподвижный дот, коль горючего нет, или в самобеглую повозку – если боеприпасов не привезли. Потому если обрезать немцам снабжение, то хоть сто «Тигров» будет – толку от них никакого, если доехать не смогут.