Задачки командование нарезало заковыристые, но, как правило, помня, что состав непростой, а офицера готовить долго, потому, в общем, старались зря на пулеметы не гонять, зато в рейдах и прорывах такие штрафбаты частенько работали, в отличие от штрафных рот, где отбывали наказание только рядовые и сержанты.
Соответственно, и отношение к своему переменному составу у командиров было сдержанно-уважительное: всякие люди попадали в штрафбат, а от тюрьмы да сумы… Да и война – штука долгая, мало ли где дорожки пересекутся… На войне всякое может случиться, хотя, конечно, к разным нелепым попаданцам отношение менялось, особенно когда вина попадунов этих была слишком уж наглядной.
Одно дело – командир эскадрильи, у которого новичок ухитрился воткнуться в тренировочном полете в хвост ведущему, отчего погибли оба пилота, а два истребителя разбились и сгорели. И другое – когда отвергнутый ухажер от обиды в живот медсестре выстрелил. Особенно если учесть, что у комэска было несколько весомых орденов, а у страстного ухаря – ни одной боевой награды и «босая грудь», как иронично фронтовики называли тех служак, кои не получали никаких наград. «И на груди его могучей, сияя в несколько рядов, одна медаль висела кучей, и та – за выслугу летов!»
В общем, странное это было подразделение, словно скопированное со знаменитых белогвардейских офицерских рот. Но такое и сам особист никому бы не сказал, да и другие бы остереглись. Хотя – думали, особенно когда в кино показывали старый фильм «Чапаев» с известным эпизодом психической атаки офицеров-каппелевцев. Попов долго не мог понять идиотов, которые парадным строем шли на пулеметы, хотя Великая война должна была бы отучить от таких эскапад. Потому не удивился, узнав случайно, что в жизни такого парада не отмечено, а у беляков банально не было патронов, потому и не стреляли, атакуя. У чапаевцев тоже патронов было совсем мало, но все же хватило.
Позже, когда самому Попову пришлось выходить из окружения, у него было пять патронов в винтовке, и то он считался шибко богатым – понял, каково это – воевать без боеприпасов. И насмотрелся тогда на всякое, после чего знал точно: человек на все способен – от высочайшего героизма, когда собой жертвуют за других, до нижайшей подлости, когда друзей кладут, лишь бы свое животишко спасти. Потому, читая личные дела штрафников, старался не удивляться ничему.
Наоборот, Попов старался быть беспристрастным, хотя не может человек свою натуру перепрыгнуть. И да – «ни за что» в штрафбат люди практически не попадали. Во всяком случае, особист такого не видел. Другое дело, что бывало, когда начальство делало из нижестоящих «козлов отпущения» и сваливало на них свои грехи, но и тут уполномоченный СМЕРШ не считал себя вправе быть судьей. Тем более – не зная всех деталей, а в них частенько была самая соль.
Стоявший неподалеку рослый и красивый штрафник, бывший недавно летчиком-истребителем, по своей привычке бурчал какую-то нелепую песенку. Вроде бы, знакомую:
Мы летели, мягко сели,
Присылайте запчастя:
Два тумблера, два мотора,
Фюзеляж и плоскостя!
Почувствовал на себе взгляд, взглянул ответно, усмехнулся. Этот белокурый парень, словно сошедший с плаката, попал в штрафбат за нелепую выходку – застрелив своего однокашника. Тот пошел в туалет, а у летунов была ленивая привычка – чистить пистолеты «по-английски» – выстрелом в небо, делая это где-то раз в неделю, чтобы тараканы в стволе не завелись (да, там, где начинается авиация – кончается порядок). И в этот раз красавец выстрелил не в небо, а в дверку сортирной будочки, считая, что его приятель делает большие дела сидя, и пуля просвистит над головой в качестве веселой шутки и утреннего привета. А вышло печально: стоявший с малым делом пилот получил пулю точно в затылок. В штрафбат после трибунала красавец явился с почерневшим от горя лицом, остро переживая то, что убил друга. Сейчас немножко пришел в себя, да и сроку осталось у него с неделю.
Сегодняшняя операция должна была списать остаток, и если все пройдет, как должно и как задумано, то дальше этот орел снова будет воевать согласно своей военной специальности. И при выборе участников меньше всего сомнений у особиста вызвала эта кандидатура.
С другим летчиком – а их в команде было двое – оказалось сложнее. Тот – коренастый, молчаливый и с простецкой квадратной рожей – казалось, был таким, что из него можно делать вполне приличные гвозди. Но струсил, и в полете после тяжелой штурмовки выстрелил себе из пистолета в ногу. Того дурень не учел, что коллега Попова в летной части не из соломы сделан, и при осмотре кабины заметил, что есть в обшивке только выходное отверстие, а входного нет, калибр дырки не немецкий, ну и так далее. И загремел орденоносец в штрафбат – и, надо сказать, легко отделался, как и многие иные, попадавшие в это исправительное учреждение.
В других условиях и другом месте такие проступки карались расстрелом перед строем, но такая штука война – нет в ней равномерности: кому везет, а кому – нет. И многие штрафники считали, что дешево отделались. Хотя и не все. Как заметил Попов, очень себя жалели проворовавшиеся интенданты, а их всегда хватало в батальоне. И житье для них было куда горше, чем для невезучих, но фронтовиков. Впрочем, выслужить чин обратно старались и те и эти.
Так вот, этот летчик, после лечения раны-самострела попавший в штрафбат, огорошил Попова при собеседовании тем, что выстрелил не по трусости, а от усталости: был уверен, что слишком уж у него дела хорошо идут – 15 боевых вылетов подряд, и ни царапинки даже на самолете. Может, и врал особисту, а может и впрямь заскочила извилина за извилину, что бывает на войне, и сам себя уверил человек, что в следующем вылете угробится. И сам не понял, что сделал. Как затмение нашло, тем более что выстрелил-то в себя уже возвращаясь с боевого задания. И притом не дурак – знал, что пулька, пробив кабину, две дырки оставит – а вот поди ж ты.
Про плакатного красавца полагал, что и на того умопомрачение накатило, ан оказалось все иначе, хоть и проще. Накормили эскадрилью жирной свининой на ужин и – проза жизни – прослабило гордых орлов не на шутку. И будучи утром раздраженным тем, что приятель заскочил в будочку быстрее и что-то засиделся там, красавец от понятного нетерпения и стрельнул. Поторопил, что называется.
– Сейчас-то лучше бы в штаны напрундил, чем такое. Да тогда на 100% был уверен, что Вадька сиднем сидит… – вздохнув, признался бывший летчик.
Попов твердо знал, что стопроцентная уверенность годится только для одной аксиомы: все люди когда-нибудь помрут. Все остальное было куда расплывчатей и туманней. Потому и сейчас оставлял некоторую долю сомнения: может быть, кто-то и засбоит. Хотя по уму уже известно было, что немцы войну проигрывают, ан вот пожалуйста – перебежчики.
Хотя и участок фронта спокойный, и в обороне стоят и наши, и немчура, и даже вот стреляют редко… И потому поток бегунов к врагу надо пресечь. Дюжина штрафников да их взводный, довольно своеобразный круглолицый парень, в тылу щеголеватый и ухоженный, а на передовой одевавшийся весьма растрепанно, за что получал внушения от командиров своих. Вот и сейчас он красовался странным картузом (который при ближайшем рассмотрении оказался люто мятой фуражкой старого образца), гимнастеркой с тремя громадными заплатами и подобными же шароварами. Впрочем, остальные штрафники тоже выглядели весьма расхристанными: двое в шинелях без ремней, враспояску, остальные – кто во что горазд, и любой строевик от такого зрелища языком своим подавился бы. Зато все – с сидорами, торбами и противогазными сумками, тяжело обвисшими.
Попов встрепенулся, следом зашевелились и обтрепаи. Артиллеристы, наконец, наладили свою связь. Теперь оставалось только ждать и наблюдать. Штрафники и взводный гуськом скользнули по ходу сообщения в траншею, бывшую самой передовой. Дальше была ничейная земля с жидковатым и сильно драным проволочным заграждением в один кол, а на взгорочке – уже немецкие позиции. Все это украшалось парой десятков разномастных воронок, в основном – старых, то есть – тихое место.
Смершевец глубоко вздохнул – из траншеи один за другим выскакивали его подопечные, сразу же высоко задирая обе руки, в которых – в строгом соответствии с немецкими рекомендациями из заткнутого репродуктора – были зажаты далеко видные белые ленточки бинтов. И галопом, вразнобой, словно пуганутые овцы, кинулись к немецким окопам.
Потер ладошки – они мерзли, когда волновался. Вроде бы никаких утечек быть не должно, предупредить немцев никак не могли, но не удивился бы, если б сейчас плотным пулеметным огнем немцы срезали бегущих. Поймал себя на мысли о том, что вот так – с поднятыми руками – вид они имеют непривычный и неприятный. На горушке этой небольшенькой самое малое – четыре машинки станковых, да пара ручников, судя по данным пехотинцев. Шверпункт обороны. Прожевать чертову дюжину бегущих в полный рост по открытому полю – задачка детская. Но немцы не стреляли. Зато с нашей стороны бахнул сначала один винтовочный выстрел, в тишине показавшийся особенно громким и раскатистым, потом второй, потом уже пяток стволов, потом – с десяток.
Один из бегущих упал ничком, вскочил, запрыгал на одной ноге. Соседи подхватили его под руки, потащили.
– Попали? Но ведь все стрелки только что инструктировались! Или нашелся чугрей, которому хоть кол на голове теши? – заполошно замелькали мысли.
Вздрогнул – немецкие пулеметы дали пару длинных очередей над головами бегущих, прижимая с верхотуры советских стрелков, бивших в спину перебежчикам. Лупили недолго, звук стрельбы какой-то странный, вроде бы на немецкие машинки не похожий. Вроде и горка – переплюнуть можно – а вот, все поле держит.
Думать об этом стало некогда: бегуны замедлялись перед немецкой траншеей, в бинокль Попов видел бликующие немецкие каски – комитет по встрече, не иначе.
И чуток позже донеслись глухие хлопки – из немецких окопов пыхнуло жидкими бурыми дымками. Каски исчезли, а бежавшие спрыгнули вниз, и их тоже не стало видно. Забабахало часто, вразнобой, потом взвыл заполошно и тут же заткнулся пулемет. Чуть позже затрещал немецкий МГ – этот звук Попов отлично помнил. Сейчас несколько минут – и бой понесется всерьез.