– Бегом, Вовка! – скомандовал Корнев, и храбрый экипаж кинулся наутек.
Бежали молча, берегли дыхание и для успокоения нервов скупо стреляли из пистолетов назад. Результатов такая стрельба дать не могла совершенно никаких, но так уж устроен человек, что когда тебе старательно стреляют в спину, хочется огрызнуться. Преследователи не берегли патронов, особенно когда миновали дым от вовсю полыхавшего самолета, до того прикрывавший бегущих, и увидели уносящих ноги штурмовиков. На счастье экипажа, толкового руководителя у погони не оказалось, немцы азартно стреляли на бегу, а на дистанции в полкилометра такая пальба была не намного результативнее ответных выстрелов из пистолетов. Только шуму много, а толку мало.
Преследовали немцы упорно и настырно. Прицепились как репей, но, к счастью, выдающихся спортсменов среди них не оказалось, и расстояние так и не сократилось. Корневу показалось, что гнались за ними часа два, хотя сказать точно, сколько длилась погоня, он бы не смог. Как на грех, попадались какие-то редкие кустарники и жидкие рощицы, в которых укрыться было невозможно. Когда оба бегущих человека выдохлись до донца и уже еле ноги волочили, наконец-то начался нормальный лес. Сил не осталось совсем, но и звуки погони затихли.
Очень хотелось упасть и лежать долго-долго, но делать этого была категорически нельзя. Оба молодых парня, словно древние и немощные старцы, заковыляли поглубже в чащу. Наконец, остановились и прислушались. Ни выстрелов, ни улюлюканья, ни топота.
– Физкультуру… подтянуть… надо… нам… – выдавливая по одному слову на каждый выдох, самокритично заметил Корнев. Бортстрелок пока еще не мог говорить, но согласно кивнул. Он стоял, держась за дерево и, сам того не замечая, раскачивался из стороны в сторону: ноги держали плохо, подгибались.
Кое-как отдышались и, не теряя даром времени, двинулись дальше. Наткнулись на ручеек, от души напились холодной воды и, вспомнив про виденное в кино преследование с розыскными собаками, прошлись по ручью. Только зря ноги промочили: то ли немцам было не до поисков, то ли собак у них не нашлось, но когда стало темнеть, поняли, что – оторвались.
Ночлег получился и холодным и голодным, хотя и наломали ворох папоротника для того, чтобы постелить на землю. Надо бы лапника, да ни у одного ножа не нашлось, а руками еловые ветки не особо наломаешь. И утром жрать захотелось невыразимо. Вчера не позавтракали, перед вылетами ничего в глотку не лезло, а пообедать уже не получилось. Потирая внезапно заросшую колючей щетиной физиономию (было суеверие в этом штурмовом полку, что бриться утром нельзя, как и фотографироваться – все только после полетов, вот и ходи небритым), пилот задумчиво сказал:
– Вообще говоря, нам все-таки повезло! Мы и живы, и целы. И зубы на месте, а раньше – говорили ребята, кто воевал с самого начала – в первых сериях Илов ставили коллиматорный прицел. Так-то неплохой, но если не повезло, и садишься не на аэродром, то при жесткой посадке об него обязательно ударишься, и он нередко разбивал голову пилоту. Назывался этот прицел – ПБП–1Б. И хорошо, если только зубы на пол выплюнешь, могло и череп об него раскроить. Потому и расшифровывали как «Прибор Бьющий Пилота – 1 раз. Больно».
– Жрать хочется, – ответил хмуро бортстрелок. Он с неудовольствием рассматривал свои босые ступни, на которых гордо вздулись солидных размеров мозоли. Кто ж знал, что придется внезапно кросс сдавать на время! Не пехтура же! Крылатая элита! И перед марш-броском некогда было портянки перемотать как надо. А теперь идти придется так…
– Далеко нам выбираться? – спросил бортстрелок командира экипажа.
– Километров сто – сто двадцать. Если переправу мы им снесли, то – поменьше. Если нет, то бабушка надвое сказала.
– Переправу-то снесли. Видел, как все посыпалось в воду. Как раз Мартынов там упал недалеко от серединки. Ну, и наши ахнули, прямо в самую тютельку! Черт, жрать как охота! Вот ты не дал мне бортпаек вытянуть… – забурчал сержант Вова.
– Мы ж его съели на той неделе, забыл? – удивился командир.
– Так я потом в столовке сухарей попросил. Хороший кулек получился.
– Хочешь сказать, что забрать кулек столько времени надо было? – поднял брови лейтенант.
– Ну, нет… Просто разнесло кулек-то. Мне в днище-то несколько этих штуковин немецких прилетело навылет, чудом не зацепило ноги, ну, и все остальное… Аккурат в середку кулька попало… Только крошки фонтаном и взметнуло. Но там и кусочки покрупнее были… Сейчас бы пригодились… Если б собрал… – завздыхал с сожалением голодный бортстрелок.
– Если бы да кабы, то во рту росли б грибы и был бы не рот, а целый огород! Все, умывайся, да пошли, нечего нам рассиживаться. До деревни доберемся, там жратвы добудем. Идти можешь? – строго спросил такой же голодный летчик. Бортстрелок закряхтел, натягивая сапоги на побитые ножищи, отозвался:
– Через «не могу» придется. Куда же деваться-то?
Деваться действительно было некуда. Как на грех, оба летуна были городские. Потому босиком идти не могли. Некоторое время бортстрелок говорил вполголоса про французов, которые едят лягушек – этой живности было много, но совсем уж мелкой. Да и как-то несолидно, для боевых-то военнослужащих. Опять же, не в чем готовить – в ладошках не сваришь, а сырьем-живьем – нет, даже представить трудно.
Переход из авиации в пехоту был тяжек и неприятен. Одно дело – стремительно нестись над землей в бронированной капсуле «Горбушки» и совсем другое – отмерять своими ногами каждый метр дороги. Длинной дороги. И голодной.
– Пеший вылет, винт тюльпаном, – бурчал под нос Корнев.
Ил–2 был специфичной машиной, для которой каждый вылет был боевым, причем драка велась на коротких по меркам авиации дистанциях. Некоторые смельчаки хвастались, что им доводилось рубить врага винтом, и это далеко не всегда было преувеличением, особенно когда жертвой налета становилась кавалерия в чистом поле. Правда, начальство за это драло нещадно – такое лихачество в ВВС не поощрялось. Но и без такого эпатажа частенько техники находили на вернувшихся с боевого задания «горбатых» комья земли, ошметья мяса, брызги крови и лоскуты чужого обмундирования. Штурмовка велась по-разному, но нередко – на бреющем, и взрывы ракет и снарядов на земле швыряли в воздух всякое. И это всякое шмякалось о низколетящий боевой самолет, проносившийся, словно карающий меч.
Штурмовики могли тащить бомбы до полутонны, и тогда бомбежка велась с большей высоты, а взрыватели ставились с замедлением – так долбили аэродромы и переправы. Могли атаковать передний край противника и давить его артиллерию, крутясь огненным кругом в воздушной карусели, но самым интересным заданием было ловить и уничтожать колонны противника на дорогах – хоть транспортные, хоть танковые, хоть поезда. И безопаснее это было, потому как тыловиков не так прикрывали зенитки и истребители, как цели первой очереди – аэродромы и мосты.
И экипажи Ил–2 не любили задания с аэродромами и переправами – потери всегда были выше, и прорываться гораздо сложнее. И маневрировать нельзя, особенно когда внизу тоненькая ниточка, такая маленькая, но чертовски опасная и очень важная, потому как это артерия, по которой прут войска противника. И достаточно раздолбать мост или понтонную переправу, как у врага возникнут огромные неприятности. Танки, самоходки, пушки и грузовики плавать не умеют. Ни пополнений, ни снабжения. И хана отрезанным частям. Но цель тонкая, небольшая. Потому если вышел на директрису бомбометания – вилять уже нельзя, приходится тупо лететь строго по прямой, к радости чертовых зенитчиков.
И вот тебе – пожалуйста. Иди теперь ножками. И жрать хочется, и не снялась вчерашняя усталость, еще и все тело болит – то, что вчера было ушиблено, разболелось сегодня.
В первую деревню чуть не сунулись сгоряча. Показалось, что тихо, моторов не слышно. Но только стали выбираться из кустов на околице, как из деревни неспешно выкатились три телеги, и в каждой сидели по трое-четверо человек в серой, не нашей униформе. И кепи на головах. Чуть не нарвались. В другой сновали мотоциклы и проскочила по дороге элегантная легковушка. Понятно: либо штабники, либо склады. Хорошо, летчик район изучил старательно, представлял себе, что и где, вел достаточно уверенно. Не раз про себя сказал спасибо своему комэску, который заставлял молодых подчиненных делать многое такое, что казалось не нужным вовсе. Вот, к примеру, изучать местность по карте, чтоб помнить, где и что. И посадка получилась удачной, потому как отработал до того посадку с выключенным двигателем. Тогда даже растерялся – так стремительно ухнул вниз «Горбушка», чуточку испугался даже, но высоты было с походом, и сел нормально. И теперь – тоже пригодилось. Малейшая растерянность вчера – и горели бы вместе с самолетом оба.
Вторая ночь была не лучше первой. В пустых животах протестующе бурчало, причем так громко, что поневоле опасались – как бы кто за сто метров не услышал. Спали плохо, да еще оказалось, что стали храпеть, чего раньше за собой не замечали. А тут – аж сами просыпались. День получился не лучше ночи. Две деревни по дороге оказались сожженными полностью, одни трубы торчали на старых пепелищах, а та, которая была целой, оказалась набитой немецкой солдатней. Даже и соваться не стали, когда мимо по дороге пропылило несколько грузовиков, кузова которых были битком набиты фрицами в блестящих на солнце касках. Понятное дело – охрана должна быть толковой, раз военных много, нарвешься на секрет или патруль – и все.
И чуть не напоролись. Выдало немцев то, что курили они, и еще запах кофе ветерком принесло, а без курева нюх у ребят обострился. Пришлось еще кругаля давать. Разминулись. Шли дальше по лесу. И голод становился совсем невыносимым. А вылезать из леса и тащиться у всех на виду по полям и жиденьким перелескам очень не хотелось.
Вечером третьего дня решили рискнуть. Вышли к небольшой деревушке, стоявшей на отшибе – в лесу, считай. Долго присматривались, принюхивались, приглядывались. Ни собачьего бреха, ни звука моторов, ни речи человеческой. Тихо, словно и нежилая деревушка. Да и то – половина горелая, но не сплошняком, как бывает от лесного пожара, а как-то выборочно, отдельными плешинами.