онебойный – им и вжарил. Потому остались живы и ранено двое легко. Тола в том бронебойном чуть. Был бы осколочный – легли бы всем расчетом, как битой в городки фриц сыграл бы. Немножко приободрился старлей – все ж таки не сплошная невезуха. И потом порадовали: Гайнуллин вручил от взвода резиновый такой немецкий кисет, битком набитый трубочным медовым табаком, с самоскручивающейся горловиной – табак в нем лучше лежал, чем в полотняных, не сох и не отмокал. И, как всегда, процесс набивания и раскуривания трубочки успокоил.
Ну, не повезло. Бывает. Зато завтра повезет! Бондарь был оптимистом и не любил унывать. На войне все переменчиво! Зато немцам наломали дров сегодня – не утащишь! Те шесть танков, что умерли, выехав из лощинки, как они думали, в тыл пушкарям – поломали, как умели, хрен восстановишь. Афанасьев, оказывается, сначала три танка поджег, а потом, позицию сменив, из засады по бортам в упор – еще три, а остальные умники поперлись в лощинку. Ну и все. Всего, получается, угробили при первой встрече дюжину панцеров. Три своих пушки потеряв.
Но тут Бондарь охолонул свою радость. Это истребители так сыграли, а те артиллеристы, что были по опорным пунктам и в пехоте – все орудия потеряли, и потери у них лютые. Тоже танков сколько-то пожгли, но и самим досталось. Село не удержали, отошли. Видал отступавшую измочаленную пехоту – ни ПТР, ни пулеметов не увидел. Прогрызли немцы рубеж и продолжают наступать. Так что игра в самом разгаре. А он – без пушек.
Ночью окопались вдоль дороги. Опять замаскировались, подготовились, бондаревские расчеты товарищам помогли. Ремонтники обещали пушечку залатать, но день уйдет точно – хоть и мало в бронебойном осколков, но прилетели неудачно. Вдоль дороги были развернуты минные поля, так что артиллеристов они прикрывали неплохо, не так-то просто с полотна на обочину съедешь. А на рассвете прибыл от командира полка трехосный грузовик с отчаянно зевающими саперами. Бондаря, как бездельничающего, комполка послал указать землероям, где установить на шоссе дополнительно мины.
– Пробку сейчас поставим, – успокоил младший сержант, вертясь и явно ища что-то.
– Чего крутишься? – не удержался любопытный Бондарь.
– Ориентир ищу – привязаться, нам же потом на обратном пути, когда гансов попрем, это все разминировать надо будет, – рассудительно заявил сапер, поправляя каску.
– Вон дерево!
– Не годится. После заварушки от этого ориентира только щепки останутся. Есть вон камень. Так, ребята, давай отсюда – интервал вдвое меньше, пошли по схеме!
Сонные до того саперы забегали шустро, как тараканы, и зарывали мины так споро и ловко, что старший лейтенант только головой закрутил. По всем расчетам немцы должны были воткнуться головой колонны в это свежевыставленное заграждение и встать на дороге в минном мешке. Словно на выставке – в восьмистах метрах уже ждали пушки.
– Все, принимайте работу! – заявил вскоре сапер.
Бондарь работу принял, глядя, как двое подчиненных этого сержанта катают колеса по дороге, придавая ей прежний вид наезженной трассы.
– Хитро! – кивнул с одобрением.
– Так точно! Удачи вам! – кивнул сапер.
– А вы?
– Мы дальше поедем. Если тут фрицы прорвутся – там встречать будем. Или с другого направления. Ломятся они, как похмельный за пивом.
Ждать гостей оказалось недолго. И удивленный комвзвода только присвистнул. Третий год войны, а немчура совсем ошалела: по дороге споро катили уже виденные вчера танки. Много, десятка три. Боком, как на параде. Но не это странно: ни авангарда, ни грузовиков, ни осточертевших бронетранспортеров. Сдурели они, что ли? Всегда, как порядочные, авиаразведку проводили, обязательно хоть что-то с крыльями перед танками прошмыгивало, разнюхивая и разглядывая комитет по встрече.
А тут – сами с усами?
На дороге жидко хлопнуло раз, потом еще и еще. Колонна, только что стремительная и стройная, словно на параде, теперь сбилась в безобразную кучу. Бондарь засопел зло, полез за трубочкой. Руки тряслись от злости: такой случай – а приходится упускать. Товарищи уже вовсю молотили по отлично видным целям, немцы нарвались на мины, что с боков дороги, огрызались как-то растерянно и бестолково. Опять взрывы от их снарядов какие-то нелепые. Словно от сорокапятки, только земли летит больше. Бронебойными лупят, недоумки.
Над головой прошелестело. Тяжелые чемоданы накрыли уже пристрелянную дорогу, добавили перца. Эх, невезуха – явно фрицы заблудились или еще что, но ни тебе их чертовых лаптежников, ни артиллерии в ответ, ни наглой пехоты, от которой отмахиваться замучаешься. Комполка всю ночь пытался пехотное прикрытие раздобыть, но не вышло, и весь ИПТАП как те немцы – без защиты. Встретились одинаковые!
Голая артиллерия против голых танков. Битва в бане!
Уже четыре дымных столба на дороге. И к ним в придачу какой-то шибко умный панцерман сбросил свои дымовые шашки. Старший лейтенант аж заерзал: ну надо же, какие придурки попались, а он – как охотник без ружья в стае уток. Ганс же себе и своим обзор дымом угадил, их силуэты и за дымом отсюда видны отлично. Вздохнул глубоко. Опять сосал трубочку. Сидел, смотрел дальше. Немцам бы откатиться сразу – а они почему-то теряли драгоценное время, возясь как слепые щенки в корзине, пытаясь прятаться друг за друга. ИПТАП старательно молотил из всех стволов, над головами с равными промежутками времени пролетали чемоданы дальнобойщиков. Туда же – в кучу.
Наконец, оставшиеся машины – чуть больше половины – стали отползать обратно, по-прежнему огрызаясь бронебойными. Эх, надо идти к начальству – может, хоть одну пушку дадут!
Но Бондарю не дали ничего, кроме нотаций за неуместную настырность.
В бригаде три полка, в каждом по 20 орудий. В одном – сорокапятки, к которым старший лейтенант относился крайне прохладно – ему нравились 76-миллиметровки завода имени Сталина. А таких не было в запасе. Сиди на попе ровно, жди своего часа!
На следующий день немцы поумнели, стали прежними. Накаркал вчера – вот радуйся: и авиация долбит, и артиллерию подтянули, и пехотинцы не кончились у фрицев. А странные новые танки уже на глаза не попадались – обычная броня с редким вкраплением чертовых «Тигров».
На четвертый день от 20 ЗиСок в полку осталась ровно дюжина – пошарпанных в разной степени, побитых, но боеспособных.
И Бондарь напросился на свою голову.
Зато задачу ставил сам комполка. Хреновая задача, если честно. Правда, две пушки старлей снова получил во взвод. Одну свою – с наскоро залатанным накатником. Ремонтник честно признался, что на десяток выстрелов – хватит. Наверное. А потом ствол обратно укатится меж станин и там останется до заводского ремонта. Второе орудие было из третьей батареи – с разбитым прицелом и напрочь выбитой вертикальной наводкой.
Задачка оказалась под матчасть. Остановить фрицев двенадцатью орудиями нечего было рассчитывать. Теперь гансы били кулаком из сотни танков. А в лоб «Тигра» 76,2 мм бронебойный не берет совсем. Уже убедились. Потому фрицев надо развернуть. К лесу передом, а к ИПТАПу – задом. И по жопе от души, с оттягом дубино-оглоблей! Это если не по-артиллерийски говорить. А так это кличется «огневым мешком» и уже применялось в деле. Если немцы клюнут – им кранты. Не клюнут – ИПТАПу хана. Раздавят к чертовой матери.
Все дело в том, как взвод Бондаря сыграет свою роль.
– Прима-балерина, – хмыкнул капитан Афанасьев.
Комполка кивнул. Обычно он такие шуточки резвых подчиненных не одобрял и любил солидность. Но тут особое дело. Если и не балет, то театр. Или цирк. Взвод Бондаря должен отыграть за весь полк, показав, что справа от дороги две, а может и больше батарей. Если все получится, и немцы купятся на эту приманку, развернутся в ту сторону – им конец. Наводчики в его полку – мастера и перекалечат танки раньше, чем те успеют, поняв свою ошибку, вывернуть обратно на 180 градусов, подставив толстые лбы.
Им на это надо секунд двадцать самое малое, пока командиры спохватятся, пока команда дойдет до водителей, пока танк будет разворачиваться. На деле – куда больше. Потому как будет неразбериха. А истребители танков каждым стволом за две с половиной секунды шлют снаряд.
Не купятся немцы – придется работать в упор, кинжальным огнем, стараясь нанести максимальный урон за те секунды, которые есть у противотанковой пушки, обнаружившей себя первым же выстрелом. Она успеет послать два снаряда, после этого танк уже ответит во всю мощь.
И ему есть чем ответить.
Потому важно, чтобы Бондарь выступил как надо, на бис и браво.
И морочить немца огнем ему надо не меньше получаса. И эти полчаса его взвод должен жить и активно показывать, что там не два десятка людей с калечными пушками, а полноценная линия обороны, солидный опорный пункт, мимо которого не проедешь с песнями.
Задержал на минуту Афанасьев.
– Как собираешься огонь вести?
– Первые три-четыре выстрела в режиме пристрелки, осколочными. Потом расчеты в окоп, по одному ползком для продолжения стрельбы. И взрывпакетами – для обозначения остальных пушек, – не чинясь, сказал Бондарь. Парень он был самолюбивый, но капитан был крут и мог подсказать что-то полезное, опыта у него было побольше именно в таких засадах. В прошлый раз со ста метров бил в борта – ледяной характер. Выждал до последнего, потом плетни разом повалились, и у немцев шансов выжить не было вовсе. Но вот так выждать, чтоб вплотную подъехали и борта подставили – это надо уметь!
– По одному не посылай. По двое лучше. В одиночку – боятся люди. А так – друг перед другом. И не так страшно, и лучше сработают.
– Но у нас же бойцы отборные! – удивился старлей.
– Да. Вот и побереги им нервы. И дымовых снарядов возьми. Когда совсем жарко станет – влепи между собой и немцами на километре, – уверенно заявил капитан.
– Есть, – усмехнулся Бондарь.
– Ну, ни пуха ни пера! – ответил улыбкой Афанасьев.
– К черту, к черту!
Сдал под расписку подкалиберные снаряды, которые выдавались под строгий отчет на каждую пушку, словно в проклятом 1942 м году. Так-то бронебойных хватало, а эти новые – по пять штучек, и не дай бог потеряешь зря – разжалованием пахнет. Получил дымовые, еще шрапнели дали – все отдача меньше от выстрела. И отправился оборудовать рубеж, жалея, что нет здесь саперов с их минами, но, видно, в других местах еще солонее приходилось.